Бернард Корнуэлл 
Последнее королевство

Саксонские хроники – 1

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=18408798
«Бернард Корнуэлл. Последнее королевство»: Азбука, Азбука-Аттикус; СПб; 2016
ISBN 978-5-389-11430-2
Аннотация

Это история о тех временах, когда датские викинги поставили под сомнение само существование Британии, когда все английские королевства оказались на волосок от гибели. И только король Альфред, единственный правитель в истории Англии, названный Великим, был намерен отстоять независимость острова.
Юный олдермен Нортумбии — одного из англо-саксонских королевств, существовавших на заре средневековья — Утред Беббамбургский попадает в плен к норманнам и воспитывается в семье ярла Рагнара. Утреду нравится новая жизнь, а Рагнар воспринимает своего пленника как члена семьи. Из-за несправедливого обвинения Утред вынужден бежать на юг и поступить на службу к королю Уэссекса, чтобы спасти свою жизнь и отомстить врагам.
Первый роман из цикла «Саксонские хроники».

Бернард Корнуэлл
Последнее королевство

Посвящается Джуди, с любовью 

* * *

Bernard Cornwell
The Last Kingdom
Copyright © 2004 by Bernard Cornwell
All rights reserved

Серия «The Big Book. Исторический роман»
Оформление обложки и иллюстрация на обложке Сергея Шикина
Карта выполнена Юлией Каташинской

© Е. Королева, перевод, 2016
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2016
Издательство АЗБУКА®

* * *

Географические названия

Написание географических наименований в англосаксонской Англии отличалось разночтениями, к тому же существовали разные варианты названий одних и тех же мест. Например, Лондон в различных источниках называется Лундонией, Лунденбергом, Лунденном, Лунденом, Лунденвиком, Лунденкестером и Лундресом.
Без сомнения, у читателей есть свои любимые варианты в том списке, который я привожу ниже. Но я принимаю написание, предложенное «Оксфордским словарем английских географических названий», хотя словарь, разумеется, не является истиной в последней инстанции. В упомянутом словаре приводятся написания, относящиеся примерно ко времени правления Альфреда – 871–899 годам н. э.; к примеру, название острова Хайлинга в 956 году писалось и Хейлинсиге, и Хаэглингейгге. Сам я тоже не был слишком последователен, прибегая к современному написанию «Англия» вместо «Инглаланд», используя «Нортумбрия» вместо «Нортхюмбралонд» и в то же время давая понять, что границы древнего королевства не совпадали с границами современного графства.
Итак, мой список, как и выбор написания мест, весьма нелогичен:

Басенгас  – Басинг, Хэмпшир
Батум  (с ударением на первом слоге) – Бат, Эйвон
Беббанбург  – замок Бамбург, Нортумберленд
Бемфлеот  – Бенфлит, Эссекс
Бердастополь  – Барнстейбл, Девоншир
Беревик  – Берик-над-Твидом, Нортумберленд
Беррокскир  – Беркшир
Блаланд  – Северная Африка
Верхам  – Уорегем, Дорсетшир
Виир  – река Веар
Вилтун  – Уилтон, Уилтшир
Вилтунскир  – Уилтшир
Винбурнан  – монастырь Уимборн, Дорсетшир
Винтанкестер  – Уинчестер, Хэмпшир
Гевэск  – залив Уош
Гегнесбург  – Гейнсборо, Линкольншир
Гемптон  – Саутгемптон, Хэмпшир
Гируум  – Ярроу, графство Дарем
Глевекестр  – Глостер, Глостершир
Грантакастер  – Кембридж, Кембриджшир
Далриада  – Западная Шотландия
Деораби  – Дерби, Дербишир
Дефнаскир  – Девоншир
Дис  – Дисс, Норфолк
Дунхолм  – Дарем, графство Дарем
Кантуктон  – Каннингтон, Сомерсет
Кенет  – река Кеннет
Кетрехт  – Каттерик, Йоркшир
Контварабург  – Кентербери, Кент
Корнуолум  – Корнуолл
Кридиантон  – Кредитон, Девоншир
Ледекестр  – Лестер, Лестершир
Линдисфарена  – Линдисфарн (Холи-Айленд), Нортумберленд
Лунден  – Лондон
Меретон  – Мартен, Уилтшир
Меслах  – Матлок, Дербишир
Педредан  – река Парретт
Пиктландия  – Восточная Шотландия
Пул  – залив Пул, Дорсетшир
Редингум  – Рединг, Беркшир
Синуит  – форт Синуит близ Каннингтона, Сомерсет
Сиппанхамм  – Чиппенем, Уилтшир
Сирренкастр  – Сиренкестр, Глостершир
Скиребурнан  – Шерборн, Дорсетшир
Снотенгахам  – Ноттингем, Ноттингемшир
Соленте  – Солент
Стреоншел(л)  – Стреншел, Йоркшир
Суз Сеакса  – Суссекс (южные саксы)
Суморсэт  – Сомерсет
Сэферн  – река Северн
Сюннигтвайт  – Суинитвейт, Йоркшир
Тайн  – река Тайн
Твифирд  – Тивертон, Девоншир
Темез  – река Темза
Торнсэта  – Дорсет
Трент  – река Трент
Туид  – река Твид
Уиск  – река Эск
Уихт  – остров Уайт
Фромтун  – Фрамптон-на-Северне, Глостершир
Хайтабу  – Хедебю, торговый город на юго-востоке полуострова Ютландия
Хаманфунта  – Хавант, Хэмпшир
Хамптонскир  – Хэмпшир
Хейлинсиг(е)  – остров Хайлинг, Хэмпшир
Холм Эска  – Ашдон, Беркшир
Хрепандун  – Рептон, Дербишир
Эббандуна  – Абингдон, Беркшир
Эксанкестер  – Эксетер, Девоншир
Эофервик  – Йорк (датский Йорвик)

Пролог

Нортумбрия, 866–867 годы от Р. Х. 
Меня зовут Утред. Я сын Утреда, сына Утреда, отца которого тоже звали Утред. Капеллан моего отца, священник по имени Беокка, писал это имя «Утрет». Не знаю, как написал бы свое имя сам отец, поскольку он не умел ни читать, ни писать, зато я умею и, извлекая иногда из деревянного сундука старые пергаменты, вижу в них имя, написанное как «Утред», «Утрид» или «Утрет». Я гляжу на документы, подтверждающие, что Утред, сын Утреда, является законным и единственным наследником земель, границы которых обозначены камнями и рвами, дубами и ясенем, болотом и морем, – и мечтаю об этих землях, о пустынных берегах, иссеченных волнами и продуваемых всеми ветрами. Мечтаю и знаю: однажды я отберу свою землю у тех, кто украл ее у меня.
Я олдермен, хотя сам называю себя ярлом (впрочем, это одно и то же), и выцветший пергамент подтверждает мои права. Закон гласит: этой землей владею я! А именно закон, как говорят, превращает людей из грязных скотов в детей Господа. Но закон не помог вернуть мои земли. Закон требует полюбовного соглашения. Закон считает, что ущерб можно возместить деньгами. Закон больше всего не одобряет кровную месть. Но я Утред, сын Утреда, и моя история – это история кровной мести. Это история о том, как я отнимаю у врага то, что принадлежит мне по праву. И еще это история женщины и короля, ее отца.
То был мой король, и всем, что у меня есть, я обязан ему. Пища, которую я ем, дом, в котором живу, мечи, которыми вооружены мои люди, – все это дал мне Альфред, мой король… Король, меня ненавидевший.

* * *

История эта началась задолго до моей первой встречи с Альфредом. Тогда мне было всего девять лет, и я впервые увидел датчан. В 866 году звали меня не Утредом, а Осбертом, потому что я был вторым сыном, а имя Утред всегда получал старший. Брату в ту пору исполнилось семнадцать, он был высоким, хорошо сложенным, со светлыми, как у всех в нашей семье, волосами, с суровыми чертами лица, так похожими на черты нашего отца.
В тот день, когда я впервые увидел датчан, мы ехали вдоль берега моря, держа соколов на руке: мой отец, дядя, брат, я сам и дюжина наших людей. Стояла осень, на прибрежных утесах еще росла темно-зеленая трава, на камнях у воды лежали тюлени, а над ними с криками кружила стая морских птиц, которых было слишком много, чтобы пускать соколов. Мы доехали до широких отмелей, протянувшихся между нашей землей и Линдисфареной, Священным Островом, и, помню, я стал смотреть на разрушенные стены аббатства за отмелью. Аббатство задолго до моего рождения разграбили датчане. Сейчас там снова жили монахи, но монастырь так и не возродил свою былую славу.
Еще мне помнится, какой тогда был чудесный день – а может, он и впрямь был чудесным. Возможно, шел дождь, хотя дождя я не помню. Сияло солнце, мягко плескали волны спокойного моря, мир был прекрасен.
Сокол впивался когтями в мою руку через кожу рукава, вертя головой в колпачке, потому что слышал крики белых птиц. Мы выехали из крепости утром и двинулись на север. Хотя мы и держали при себе ловчих соколов, пустились мы в путь не ради охоты, а для того, чтобы отец принял решение.
Этой землей правили мы. Мой отец, олдермен Утред, владел всем к югу от Туида и к северу от Тайна, но в Нортумбрии правил король; его, как и меня, звали Осберт. Он жил южнее, редко заезжал на север и не беспокоил нас, однако сейчас некий Элла решил заполучить трон. Этот Элла, олдермен холмистой местности к западу от Эофервика, созвал армию, бросил вызов Осберту и прислал моему отцу дары, чтобы заручиться его поддержкой. От моего отца, как я теперь понимаю, зависел исход мятежа. Мне хотелось, чтобы он принял сторону Осберта, потому что законный король был моим тезкой, а я в свои девять лет по глупости верил, что все Осберты благородны, добры и отважны. На самом же деле Осберт был слюнявым болваном… Но он был королем, и отцу не хотелось от него отступаться.
Однако Осберт, в отличие от Эллы, не присылал даров и не выказывал знаков уважения, поэтому отец терзался сомнениями. Мы могли бы немедленно собрать полторы сотни хорошо вооруженных воинов, а через месяц – еще больше и тогда смогли бы противостоять четырем сотням противников; значит, тот, кого мы поддержим, станет королем и будет нам благодарен.
Во всяком случае, так нам казалось.
А потом я увидел их.
Три корабля.
Мне вспоминается, что они выскользнули из плотного тумана. Может, так оно и было, но память – ненадежная вещь, и остальные мои воспоминания запечатлели ясное безоблачное небо, поэтому тумана, наверное, не было. Однако я помню, как только что видел пустынное море, а в следующий миг на юге появились три корабля.
Три прекрасных корабля.
Они невесомо застыли на глади океана, а когда весла зарылись в волны, полетели, едва касаясь воды. Их высоко загнутые нос и корма венчались позолоченными чудовищами, змеями и драконами. В тот далекий осенний день мне показалось, что три судна танцуют на воде, взмывая вверх и опускаясь вниз на серебряных крыльях весел. Мокрые весла вспыхивали на солнце, превращаясь в полосы света; падали, снова поднимались, и корабли с драконьими головами взлетали на волнах, а я завороженно на них глядел.
– Дьяволово отродье, – проворчал отец.
Он был не очень хорошим христианином, но в тот миг так испугался, что осенил себя крестом.
– Пусть дьявол их и проглотит, – произнес мой дядя по имени Эльфрик – худой, угрюмый, замкнутый человек.
Три корабля двинулись на север, подтянув прямоугольные паруса к длинным реям, но как только мы повернули на юг и поскакали по песку в сторону дома, да так, что гривы лошадей затрепетали, словно ветки на ветру, а соколы взволнованно заклекотали, – суда пошли вслед за нами. Там, где на месте обрушившегося утеса остался бугристый торфяной холм, мы покинули берег, преодолели трудный подъем и понеслись галопом по прибрежной дороге к своей крепости.
К Беббанбургу.
Бебба была нашей королевой много лет назад и дала свое имя моему дому, самому дорогому для меня месту на земле.
Крепость стояла на торчащей из моря высокой скале, о восточный край которой ударяли волны; волны пенились и у северного выступа, катились по ребристой отмели вдоль западной стороны скалы между крепостью и берегом. Чтобы попасть в Беббанбург, надо было подъехать с юга по дамбе из камней и песка – ее охраняла большая деревянная башня под названием Нижние Ворота, возведенная на вершине земляного вала.
На вспененных лошадях мы с громом копыт промчались под аркой башни, пронеслись мимо деревянных амбаров, кузниц, конюшен, аккуратно крытых ржаной соломой, а потом проскакали по внутренней дороге к Верхним Воротам, оберегавшим вершину скалы с укрепленным валом. За валом и находился замок отца. Здесь мы спешились, поручив рабам лошадей и соколов, и побежали к восточному валу, откуда обычно смотрели на море.
Три корабля уж поравнялись с островами, где обитали буревестники, а зимой резвились тюлени. Мы наблюдали за судами, когда моя мачеха, встревоженная стуком копыт, вышла из замка и поднялась к нам.
– Дьявол разверз свое чрево, – приветствовал ее отец.
– Да охранят нас Господь и все святые, – ответила Гита, крестясь.
Я никогда не видел своей матери, второй жены отца: она, как и первая его жена, погибла при родах. Мы с Утредом были сводными братьями, оба остались без матерей, но я считал матерью Гиту. И она, в общем, была ко мне добра, даже добрее, чем отец, который не особенно любил детей. Гита хотела, чтобы я сделался священником. Она говорила, что, раз мой старший брат станет воином и унаследует землю, которую будет защищать, мне придется найти другое занятие. Она родила моему отцу двух сыновей и дочь, но все они прожили меньше года.
Три корабля подходили все ближе. Казалось, они хотят рассмотреть Беббанбург, но нас это не слишком беспокоило: крепость считалась неприступной, поэтому датчане могли пялить глаза сколько влезет. У первого корабля имелось по двенадцать весел с каждого борта, и, когда он пристал к берегу в сотне метров от нас, один из воинов перемахнул через борт и пробежал по обращенному к нам ряду весел: несмотря на кольчугу и меч, он прыгал с весла на весло легко, как танцор. Все мы молились, чтобы он упал, но он, разумеется, не упал, а, добравшись до кормы, развернулся и побежал обратно. У него были светлые, очень длинные волосы.
– Неделю назад они торговали в устье Тайна, – сказал Эльфрик, брат моего отца.
– Откуда ты знаешь?
– Видел их и узнаю́ судно. Видите светлую полосу на обшивке? – Он сплюнул. – Но тогда у судна не было драконьей головы.
– Они снимают головы, когда приходят торговать, – сказал отец. – И чем они торговали?
– Меняли шкуры на соль и сушеную рыбу. Говорили, будто они купцы из Хайтабу.
– Теперь эти купцы ищут драки, – проговорил отец.
И датчане действительно принялись вызывать нас на бой, ударяя копьями и мечами по раскрашенным щитам. Но они не могли взять Беббанбург, а мы ничего не могли поделать с ними, хотя отец и приказал поднять свое знамя с волком. На боевом стяге скалилась волчья морда, но ветра не было, и, поскольку знамя бессильно обвисло, язычники не поняли заключенного в нем вызова. Спустя некоторое время им наскучило нас дразнить, они сели на скамьи и принялись грести к югу.
– Будем молиться, – сказала мачеха.
Гита была гораздо моложе отца: маленькая пухлая женщина с копной светлых волос, горячо преданная святому Катберту, перед которым благоговела, поскольку тот творил чудеса. В церкви рядом с большим залом она хранила гребень из слоновой кости, которым Катберт якобы расчесывал бороду… А может, и вправду расчесывал.
– Пора за дело, – проворчал отец, отвернувшись от вала. – Ты, – обратился он к моему старшему брату Утреду, – возьми дюжину воинов и скачи на юг. Наблюдай за язычниками, но ничего не предпринимай, понял? Если они высадятся на моей земле, хочу знать, где именно.
– Да, отец.
– Не вступай с ними в бой! – приказал отец. – Просто понаблюдай за негодяями, а к ночи возвращайся.
Еще шесть человек он отправил собрать войско. Все свободные крестьяне были обязаны воевать за отца, и сейчас он собирал армию, чтобы к рассвету следующего дня рассчитывать на две сотни человек с топорами, копьями и серпами. Его вассалы, жившие с нами в Беббанбурге, были вооружены хорошими мечами и прочными щитами.
– Если датчан мало, – говорил отец тем же вечером, – они не станут сражаться. Они похожи на псов, эти датчане: смелые в стае, но трусы в душе.
Стемнело. Брат еще не вернулся, но никто за него особо не волновался. Утред порой был слишком заносчивым, но сильным. Конечно, он вернется после полуночи – и отец распорядился повесить над Верхними Воротами сигнальный фонарь, чтобы брат нашел дорогу домой.
Мы считали, что в Беббанбурге мы в безопасности, ведь крепость ни разу не сдавалась врагу. Но отца и дядю все равно обеспокоило возвращение датчан в Нортумбрию.
– Они ищут поживу, – сказал отец. – Голодные мерзавцы хотят высадиться, угнать скот и уплыть назад.
Я вспомнил слова дяди, что люди с этих кораблей в устье Тайна меняли шкуры на сушеную рыбу. Как же они могут быть голодными? Но ничего не сказал. Мне было всего девять, и что я знал о датчанах?
Я знал, что они дикари и язычники. Что они страшные. Знал, что за два поколения до моего рождения корабли их совершали набеги на наше побережье. Еще я знал, что отец Беокка, наш капеллан, каждую субботу молится, прося избавить нас от ярости северян, но ярость эта была мне неведома. Ни один датчанин не ступал на наши земли с моего рождения, хотя отец не раз сражался с ними… И в ту ночь, когда мы ждали возвращения брата, он заговорил о старых врагах. Они пришли, по его словам, из северных земель, где сплошной туман и лед. Они поклоняются старым богам, которым поклонялись и мы, пока над нами не воссиял свет веры Христовой. Когда датчане впервые высадились в Нортумбрии, неистовые драконы носились по северному небосклону, огромные молнии ударяли в холмы, море хлестали смерчи.
– Они посланы Господом, – робко произнесла Гита, – чтобы наказать нас.
– Наказать за что? – гневно спросил отец.
– За наши грехи, – ответила Гита, осеняя себя крестом.
– К дьяволу наши грехи! – прорычал отец. – Они явились, потому что хотят жрать!
Его раздражала набожность мачехи, и он не желал в угоду ей отречься от своего боевого знамени с волком, означающего, что род наш ведет начало от Вотана, древнего саксонского бога войны. Волк – один из трех любимцев Вотана, как рассказывал наш кузнец Элдвульф. Два других – орел и ворон. Гита хотела, чтобы на флаге был крест, но отец гордился своими предками, хотя и редко говорил о Вотане. Даже в свои девять лет я понимал, что доброму христианину не подобает хвастать происхождением от языческого божества, но мне было приятно считать себя потомком бога. Элдвульф часто рассказывал мне о Вотане: этот бог наградил наш народ землей под названием Англия; однажды он бросил боевое копье выше луны; его щит может заслонить летнее небо; бог способен сжать все поля на свете одним взмахом своего громадного меча. Мне нравились эти сказки, они были интереснее рассказов мачехи о чудесах Катберта. Мне казалось, что христиане вечно льют слезы, в отличие от почитателей Вотана.
Мы ждали брата в большом зале. То была – и осталась по сей день – огромная деревянная постройка, крытая толстым слоем соломы, с массивными балками, с арфой на помосте и с каменным очагом посередине. Требовалась дюжина рабов, чтобы поддерживать огонь в гигантском очаге: рабы таскали дрова по насыпи через крепостные ворота, и за лето поленница становилась выше церкви. По периметру зала располагались возвышения из покрытой досками утрамбованной земли, на этих настилах мы и жили, спасаясь от сквозняков. Собаки оставались внизу, на застеленном папоротником полу, там же пировали простолюдины во время четырех больших ежегодных праздников.
В тот вечер пиршества не было, мы ели только хлеб, сыр и пили эль, и отец гадал вслух, неужели датчане снова хотят войны.
– Обычно они приходят грабить, – сказал он мне, – но иногда остаются и захватывают земли.
– Думаешь, они хотят захватить нашу землю? – спросил я.
– Они захватывают любые земли, – резко ответил отец. Его всегда раздражали мои вопросы, но в тот вечер он был встревожен, поэтому продолжал говорить: – Их собственные земли – камень и лед. К тому же на них нападают великаны.
Мне хотелось, чтобы отец рассказал о великанах, но он впал в мрачную задумчивость.
– Наши предки, – сказал он после паузы, – взяли эту землю. Взяли ее, жили на ней и сохранили ее. Мы не отдадим того, что нам оставили предки. Они пришли из-за моря, сражались здесь, строили здесь и здесь похоронены. Это наша земля, впитавшая нашу кровь, скрепленная нашими костями. Нашими.
Он рассердился, но такое часто с ним случалось. Отец пристально посмотрел на меня, словно спрашивая, достаточно ли я силен, чтобы удержать земли Нортумбрии, которые наши предки завоевывали мечом и копьем, убивая, проливая чужую кровь.
Потом мы легли спать, во всяком случае, я лег. Отец, наверное, всю ночь вышагивал по стенам крепости, но на заре вернулся в замок, и тогда же меня разбудил звук рога у Верхних Ворот. Я скатился с помоста и выбежал наружу. Стояло раннее утро, на траве лежала роса, над моей головой кружил морской орел. Охотничьи псы тоже выскочили из дверей на призыв рога.
Я увидел, что отец бежит к Нижним Воротам, и стал вслед за ним протискиваться меж людьми, столпившимися на восточном валу, с которого просматривалась дамба.
С юга приближались всадники. Их было около дюжины, копыта их коней искрились от росы. Конь моего брата шел впереди – гордый жеребец с дикими глазами и необычной походкой: во время галопа он так выбрасывал передние ноги, что спутать его с другим конем было невозможно. Но ехал на нем не Утред. У человека, сидевшего в седле, были очень длинные волосы цвета белого золота, на скаку они развевались, как конский хвост. Облаченный в кольчугу всадник держал на плече топор, на боку у него болтался меч, и я не сомневался: это тот самый человек, который недавно танцевал на веслах. Его товарищи были в обычной одежде и не носили доспехов.
Когда они подъехали к крепости, длинноволосый зна́ком велел остальным придержать лошадей и двинулся дальше один. Приблизившись на расстояние полета стрелы (хотя никто на стене не поднял лука), он остановил коня, посмотрел вверх, на ворота, насмешливо оглядел собравшихся на стенах, поклонился, швырнул что-то на дорогу и развернул коня. Всадник ударил жеребца пятками, и тот понесся назад, на юг, а остальные негодяи галопом понеслись за главарем.
То, что длинноволосый швырнул на дорогу, было головой моего сурового брата.
Голову принесли отцу, и тот долго смотрел на нее, ничем не выдавая своих чувств. Он не закричал, не переменился в лице, не нахмурился. Он просто глядел на голову старшего сына – а затем посмотрел на меня.
– С этого дня, – сказал он, – тебя зовут Утред.
Так я получил это имя.

* * *

Отец Беокка настоял, чтобы меня крестили еще раз: иначе-де на небесах не поймут, кто я такой, если я прибуду туда под именем Утред. Я протестовал, но Гита согласилась со священником, а мой отец больше пекся о ее благополучии, нежели о моем. Поэтому в церковь притащили бочку, наполовину наполненную морской водой, и отец Беокка, поставив меня в эту бочку, черпаком вылил воду мне на голову.
– Прими твоего слугу Утреда, – произнес он нараспев, – в число твоих святых и в ряды сияющих ангелов.
Надеюсь, у святых и ангелов теплее, чем было в церкви в тот день. Когда крещение закончилось, Гита принялась плакать по мне, хотя я никак не мог понять почему. Лучше бы она плакала по моему брату.
Мы узнали, что именно с ним произошло. Три корабля датчан направились к устью реки Альн, где находилось небольшое рыбацкое селение. Тамошние жители благоразумно пустились бежать, но некоторые задержались и наблюдали за устьем реки из леса на горе. Они-то и рассказали, что брат мой приехал с наступлением ночи и увидел, как викинги поджигают дома. Викингами эти люди назывались, когда устраивали набеги, а датчанами или язычниками – когда торговали. И коли на сей раз они жгли и грабили, значит были викингами.
В поселении было не много викингов, большинство остались на кораблях, и мой брат решил напасть и перебить высадившихся.
Конечно же, он угодил в ловушку. Оказывается, датчане видели его всадников, и команда одного из кораблей устроила засаду на северном краю деревни. Сорок человек отрезали брату путь к отступлению и перебили весь его отряд.
Отец сказал, что его старший сын умер быстро. Похоже, хотел таким образом себя утешить. Но, конечно, смерть брата быстрой не была, ведь датчане успели узнать, кто он такой, иначе разве привезли бы его голову в Беббанбург? Рыбаки сказали, что пытались предупредить брата, но я в этом сомневаюсь. Люди говорят такое, чтобы избежать обвинений; как бы то ни было, предупредили его или нет, брат был мертв, а датчанам досталось тринадцать отличных мечей, тринадцать хороших лошадей, доспехи, шлем и мое прежнее имя.
Но это был еще не конец. Мимолетный визит трех кораблей не стал значительным событием, зато через неделю после гибели брата мы узнали, что по рекам к Эофервику поднялся большой флот датчан. Они захватили город в День Всех Святых, и Гита рыдала, решив, что Бог отвернулся от нас. Однако пришла и хорошая новость: мой бывший тезка король Осберт вроде бы заключил союз со своим соперником, претендентом на престол Эллой, и они решили отложить свои споры, объединить силы и вернуть Эофервик.
Сказать это было легко, но, чтобы совершить подобное дело, требовалось время.
Гонцы скакали туда-сюда, советники думали, священники молились, и только к Рождеству Осберт и Элла скрепили соглашение клятвами и попросили отца привести свое войско. Но, конечно, мы не могли двинуться в путь зимой. Датчане засели в Эофервике, им позволили остаться там до ранней весны. Под городской стеной назначили сбор нортумбрийской армии, и, к моей радости, отец объявил, что я еду на юг вместе с ним.
– Он слишком мал, – запротестовала Гита.
– Ему почти десять, – ответил отец, – он должен уметь сражаться.
– Будет больше пользы, если он продолжит ученье.
– От мертвого грамотея Беббанбургу не будет пользы, – возразил отец. – Утред теперь наследник, поэтому должен уметь сражаться.
В тот же вечер он велел Беокке показать мне пергамент, который хранился в церкви. Пергамент, в котором говорилось, что этой землей владеем мы. Беокка два года учил меня читать, но я был плохим учеником и, к его огорчению, не понял в документе ни бельмеса. Беокка вздохнул и объяснил, что там написано.
– Это описание земель, – сказал он, – которыми владеет твой отец. Здесь сказано, что земли эти принадлежат ему и по закону Божьему, и по нашему земному закону.
Надо полагать, когда-нибудь эти земли должны были стать моими, потому что в тот же вечер отец продиктовал новое завещание, в котором говорилось, что, если он умрет, Беббанбург перейдет к его сыну Утреду. Тогда я стану олдерменом, и все, кто живет между Туидом и Тайном, присягнут мне в верности.
– Когда-то мы были здесь королями, – сказал мне отец, – и наша земля звалась Берниция.
Он приложил печать к красному воску, и на воске осталось изображение волчьей головы.
– Мы снова будем называться королями, – заявил Эльфрик, мой дядя.
– Неважно, как нас называют, – резко бросил отец, – главное, чтобы нам повиновались!
И он заставил Эльфрика поклясться на гребне святого Катберта, что тот будет чтить новое завещание и призна́ет меня Утредом Беббанбургским. Эльфрик поклялся.
– Но все будет хорошо, – сказал отец. – Мы перережем этих датчан, как овец в загоне, и вернемся домой с добычей и славой.
– Будем молить о том Господа, – отозвался Эльфрик.
Эльфрик и еще тридцать человек остались в Беббанбурге защищать крепость и оберегать женщин. В тот вечер дядя сделал мне подарок: кожаный нагрудник, защищающий от удара меча, и, самое главное, шлем, который кузнец Элдвульф украсил ободком из позолоченной бронзы.
– Теперь все поймут, что ты принц, – сказал Эльфрик.
– Он не принц, – возразил отец, – а наследник олдермена.
Но он был доволен подарками брата и прибавил еще два от себя: короткий меч и лошадь. Меч был старым, сточенным, в кожаных ножнах с овечьим руном внутри, с короткой толстой рукоятью и слишком тяжелый… Но в ту ночь я спал, положив его под одеялом рядом с собой.
На следующее утро моя мачеха рыдала на валу у Верхних Ворот, а мы отправились под голубым безоблачным небом на войну. Две с половиной сотни человек ехали на юг под нашим знаменем с волчьей головой.
Это был год 867-й, и я отправлялся на войну в первый раз.
Эта война длится для меня до сих пор.

* * *

– В клине ты не пойдешь, – сказал отец.
– Да, отец.
– Только мужчины могут выстоять в клине, – продолжал он. – Но ты будешь наблюдать, будешь учиться – и поймешь, что самый опасный удар можно получить не тем мечом или топором, которые тебе видны, а теми, которые ты не видишь. Теми, что разят снизу, перерезая сухожилия.
Он дал мне множество других советов во время долгого пути на юг. Из двух с половиной сотен человек, отправившихся в Эофервик из Беббанбурга, сто двадцать ехали верхом – то были воины моего отца или самые зажиточные фермеры, которые могли себе позволить доспехи, щиты и мечи. Большинство людей не были богачами, но поклялись в верности моему отцу и шли теперь с серпами, копьями, косами, баграми и топорами. У некоторых имелись охотничьи луки, и всем приказали захватить недельный запас провианта – в основном черствый хлеб, еще более черствый сыр и копченую рыбу.
Многие взяли в поход женщин. Отец велел не брать их, но не стал прогонять тех, кого все-таки взяли: они все равно увязались бы следом. К тому же мужчины дерутся лучше, когда за ними наблюдают жены и любовницы. Отец был уверен, что эти женщины скоро увидят, как нортумбрийцы безжалостно перережут датчан. Он заявил, что мы самые мужественные люди Англии, гораздо мужественнее мягкотелых мерсийцев.
– Твоя мать была из Мерсии, – сказал он, но больше ничего не добавил.
Он никогда не рассказывал мне о матери. Я знал, что они были женаты меньше года, когда она умерла, рожая меня. Моя мать была дочерью олдермена, но для отца ее словно не существовало: он презирал мерсийцев, хотя не так сильно, как изнеженных западных саксов.
– Они в своем Уэссексе не видели лиха, – обычно говаривал он.
Но самой суровой его оценки удостоилась Восточная Англия.
– Они живут в болоте, – сказал он мне как-то раз, – живут, как лягушки.
Мы, жители Нортумбрии, ненавидели обитателей Восточной Англии, потому что много лет назад те предали нас в бою и убили Этельфрита, нортумбрийского короля и супруга Беббы, в честь которой назвали нашу крепость. Позже я узнал, что люди Восточной Англии позволили перезимовать датчанам, захватившим Эофервик, и давали им лошадей, поэтому отец был прав, презирая мерсийцев, – они были вероломными лягушками.
Отец Беокка отправился на юг вместе с нами. Мой отец не слишком жаловал священника, но не хотел отправляться на войну без божьего человека и его молитв. Беокка же хранил неизменную верность моему отцу, который освободил его из рабства и дал возможность учиться. Думаю, поклоняйся отец хоть дьяволу, священник закрыл бы на это глаза. Беокка был молодым человеком, чисто выбритым и невероятно уродливым, с сильно косящим глазом, приплюснутым носом, буйными рыжими волосами и парализованной рукой. А еще он был умным – хотя тогда я этого не ценил, поскольку ненавидел его уроки. Бедняга так старался выучить меня грамоте, а я сводил на нет все его усилия, предпочитая получать взбучки от отца, чем заниматься азбукой.
Мы ехали по римской дороге, под Тайном миновали построенную римлянами громадную стену и двинулись дальше на юг. Римляне, говорил отец, были гигантами, возводившими удивительные постройки, но гиганты вернулись в Рим и умерли, остались только священники. Дороги же сохранились, и, пока мы ехали на юг, к нам присоединялось все больше людей, так что наконец по пустоши с обеих сторон от разбитого каменного полотна двигалась целая толпа. Воины ночевали под открытым небом, а отец и его вассалы спали в аббатствах или конюшнях.
И все это войско двигалось вразброд. Даже в девять лет я замечал отсутствие порядка. Воины везли с собой выпивку, воровали мед и эль в деревнях, через которые мы проезжали, частенько напивались вдрызг и валились на обочину, но никому до этого не было дела.
– Нагонят, – беспечно говорил отец.
– Это плохо, – однажды сказал мне Беокка.
– Что плохо?
– Они должны соблюдать порядок. Я читал о римских войнах и знаю, что в войске должна быть дисциплина.
– Нагонят, – сказал я, подражая отцу.
В тот вечер к нам присоединились люди из местечка Кетрехт, под которым давным-давно мы разбили в большом сражении валлийцев. Вновь прибывшие пели о битвах, похваляясь, как мы кормили воронов мясом врага, и эти слова будоражили отца. Он сказал, что мы уже рядом с Эофервиком и, возможно, завтра встретимся с Эллой и Осбертом, а еще через день снова накормим воронов. Мы сидели у костра – одного из сотен костров, разбросанных по полю. Я видел, как далеко на юге небо отсвечивает над плоской равниной огнями других костров, и знал: там расположилась другая часть армии Нортумбрии.
– Ворон – птица Вотана, да? – взволнованно спросил я.
Отец мрачно посмотрел на меня.
– Кто тебе это сказал?
Я молча пожал плечами.
– Элдвульф? – догадался он.
Отец знал, что беббанбургский кузнец, оставшийся в крепости с Эльфриком, в глубине души язычник.
– Я просто слышал где-то, – сказал я, в надежде отвертеться от колотушек, – и знаю, что мы происходим от Вотана.
– Так и есть, – признал отец, – но теперь у нас новый бог. – Он мрачно оглядел пьяный лагерь. – Ты знаешь, кто выиграет сражение, парень?
– Мы, отец.
– Тот, кто менее пьян.
Он помолчал и прибавил:
– Но пьянство помогает.
– Почему?
– Потому что клин – ужасная вещь.
Он пристально глядел в огонь.
– Я шесть раз бился в клине, – продолжал он, – и каждый раз молился, чтобы этот оказался последним. Вот твоему брату клин понравился бы. В нем был задор.
Отец умолк, задумавшись, потом нахмурился.
– Тот, кто привез его голову. Мне нужна голова этого человека. Хочу плюнуть в его мертвые глаза и насадить его череп на шест над Нижними Воротами.
– Ты получишь голову, – сказал я.
Он усмехнулся.
– Много ты понимаешь, – возразил он. – Я взял тебя с собой, парень, потому что ты должен посмотреть на битву. Потому что наши люди должны видеть, что ты здесь. Только сражаться ты не будешь. Ты – как молодой щенок, который наблюдает, как старые псы травят кабана, но сам не кусает. Смотри и учись, смотри и учись, и, может быть, однажды ты пригодишься. Но пока ты всего лишь щенок.
Он жестом велел мне идти.
На следующий день римская дорога через канавы и овраги привела нас туда, где стояли лагерем объединенные армии Осберта и Эллы. За лагерем сквозь редкие деревья виднелся Эофервик, где находились датчане.
Эофервик был и остается главным городом Северной Англии. С высокими стенами, с большим аббатством, где живет архиепископ, с крепостью и широким рынком. Город стоит на реке Уз и гордится своим мостом. В Эофервик заходят суда из далекого моря – так пришли и датчане. Они, должно быть, знали, что Нортумбрия ослаблена внутренней войной, что Осберт, законный король, отправился на запад навстречу войскам претендента на трон Эллы, – и в отсутствие короля захватили город. Им было нетрудно узнать, где сейчас Осберт: ссора Осберта с Эллой тянулась не одну неделю, а в Эофервике было полно торговцев, многие из которых явились из-за моря, и все знали о ссоре. Что-что, а шпионить датчане умеют. Монахи пишут в своих хрониках, как датчане являлись откуда ни возьмись, как их корабли с драконьими головами возникали словно из пустоты, но так бывало очень редко. Отдельные отряды викингов еще могли напасть внезапно, но большие военные флотилии приходили туда, где было заведомо неспокойно. Они находили зияющую рану и облепляли ее, словно мясные мухи.
Мы с отцом и двумя десятками его конных воинов, облаченных в кольчуги или кожаные доспехи, приблизились к городу – так, что смогли разглядеть врагов на стене. Некоторые части стены были сложены из камня – римская работа, но бо́льшую часть города окружал земляной вал, увенчанный высоким деревянным частоколом. С восточной стороны частокола недоставало: судя по всему, он сгорел. Мы видели закопченные деревяшки на верху земляной насыпи, где торчали свежевыструганные столбы для нового частокола, который только собирались ставить. За этими новыми столбами виднелись крытые соломой крыши, деревянные колокольни трех церквей и мачты датских кораблей на реке.
Наши шпионы утверждали, что там тридцать четыре корабля, значит датчан было около тысячи. В нашу армию входило почти полторы тысячи человек, хотя точное число сложно было назвать. Два военачальника, Осберт и Элла, разбили каждый свой лагерь и, хотя официально заключили мир, отказывались разговаривать друг с другом, общаясь через посыльных. Мой отец, третий по важности человек в армии, разговаривал с обоими, но и он не мог убедить Осберта и Эллу встретиться, не говоря уже о том, чтобы выработать общий план кампании. Осберт хотел осадить город и взять датчан измором, тогда как Элла настаивал на немедленной атаке.
– Стена повреждена, – заявил он, – и можно быстро прорваться вглубь города, а потом перебить датчан на улицах.
Не знаю, какого мнения придерживался отец, он молчал, но в итоге решение приняли за нас.
Наше войско не могло ждать. Мы взяли с собой кое-какой провиант, но он подходил к концу, люди разбредались в поисках еды, и некоторые больше уже не возвращались, а просто уходили домой. Оставшиеся ворчали, что хозяйство заброшено и, если они не вернутся сейчас, впереди их ждет голодный год.
Все важные люди собрались на совет и провели в спорах целый день. Поскольку Осберт был на совете, Эллы там не было, хотя один из его главных сторонников намекнул, что нежелание Осберта атаковать проистекает из трусости. Возможно, он не ошибся, потому что Осберт не ответил на колкость, вместо этого предложив построить под городом форты. Три-четыре таких форта, сказал он, собьют с толку датчан. Пусть в фортах останутся лучшие воины, а остальные отправятся по домам заниматься хозяйством.
Кто-то другой предложил построить через реку новый мост, который поймает датский флот в капкан, и с жаром отстаивал свою идею, хотя все знали – у нас нет времени на постройку моста через такую широкую реку.
– Нужно, чтобы датчане увели корабли, – сказал король Осберт. – Пусть уходят в море. Пусть уходят и нападут на кого-нибудь другого.
Епископ умолял дать время олдермену Эгберту, владевшему землями к югу от Эофервика, привести своих людей.
– И Риксига нет, – вспомнил епископ другого крупного правителя.
– Он болен, – ответил Осберт.
– Это его храбрость больна, – ухмыльнулся представитель Эллы.
– Дайте им время! – просил епископ. – С воинами Эгберта и Риксига мы запугаем датчан одной своей численностью.
Мой отец на совете не сказал ничего, хотя было ясно, что многие ждут его речи. Я не понимал, почему он молчит, но вечером Беокка мне объяснил.
– Если бы он заявил, нам нужно атаковать, – сказал капеллан, – все решили бы, что он на стороне Эллы. А если бы он высказался за осаду, его сочли бы сторонником Осберта.
– А это важно?
Беокка смотрел на меня через костер – верней, один его глаз смотрел на меня, а второй блуждал по сторонам, вглядываясь в темноту ночи.
– Когда датчане будут разбиты, Осберт с Эллой снова начнут ссориться друг с другом. Твой отец не хочет поддерживать ни одного из них.
– Но тот, кого он поддержит, победит.
– А если они убьют друг друга? – спросил Беокка. – Кто тогда станет королем?
Я посмотрел на него и догадался, но ничего не ответил.
– А кто будет следующим королем? – продолжал Беокка и указал на меня. – Ты. А король должен уметь читать и писать.
– Король, – сказал я насмешливо, – всегда может нанять людей, умеющих читать и писать.
На следующее утро вопрос «атаковать или осаждать» был решен за нас, потому что прошел слух, будто новые корабли датчан появились в устье реки Хамбер. Это означало, что враги через несколько дней превзойдут нас в численности, и отец, до сих пор молчавший, заговорил.
– Мы должны атаковать до того, как подойдут новые суда, – сказал он Осберту и Элле.
Элла, разумеется, с радостью согласился, и даже Осберт понял, что прибытие новых кораблей все меняет. К тому же у датчан в городе произошла беда. Как-то утром мы проснулись и увидели, что они возвели порядочный кусок частокола из светлого свежеструганного дерева, но в тот день дул сильный ветер, и новый частокол рухнул, вызвав веселье в нашем лагере.
– Датчане, – говорили воины, – даже стену построить не могут!
– Но они строят корабли, – сказал мне отец Беокка.
– И что же?
– Человек, который умеет построить корабль, обычно может построить и стену, – объяснил молодой капеллан. – Это гораздо проще, чем строить корабль.
– Она же рухнула!
– Возможно, она и должна была рухнуть.
Я непонимающе уставился на Беокку, и он пояснил:
– Вдруг они хотят, чтобы мы атаковали именно здесь?
Не знаю, рассказал ли он отцу о своих подозрениях, но если и рассказал, отец наверняка не стал слушать: он не доверял мнению Беокки в делах, касающихся войны. Священник нужен был лишь для того, чтобы уговорить Бога поразить датчан, и больше ни для чего; и, сказать по правде, Беокка молился горячо и долго, прося Господа даровать нам победу.
На следующий день после падения стены мы дали Господу возможность ответить на молитвы Беокки.
Мы атаковали.

* * *

Не знаю, все ли собравшиеся под Эофервиком были пьяны, но, наверное, все, потому что меда, эля и браги было вдоволь. Пьянка продолжалась чуть ли не целую ночь, и, когда на заре я проснулся, войско блевало. Те немногие, кто, подобно моему отцу, имели кольчуги, надели их, но большинство носили лишь кожаные доспехи, а некоторые обычную одежду.
Оружие заточили на точильных камнях, священники обошли лагерь, бормоча благословения, пока воины клялись друг другу в верности и братстве. Некоторые собирались в группы по нескольку человек, обещая честно делиться добычей, а некоторые совсем спали с лица, и не один из них дал деру через канавы, пересекавшие плоскую сырую равнину.
Двум десяткам воинов было приказано остаться в лагере присматривать за женщинами и лошадьми, но нам с Беоккой велели сесть на коней.
– Ты останешься в седле, – сказал мне отец и обратился к священнику: – А ты будешь с ним.
– Да, мой господин, – отозвался Беокка.
– Если что-нибудь случится, – отец намеренно не уточнил, что именно, – скачите в Беббанбург, закройте ворота и ждите.
– Бог на нашей стороне, – ответил Беокка.
Отец выглядел так, как и должен выглядеть великий воин, хоть и уверял, что слишком стар для битвы. Его седеющая борода торчала над кольчугой, поверх которой он надел распятие из воловьей кости – подарок Гиты. Перевязь его меча была кожаной с серебряной отделкой, ножны прославленного меча Костолома были перехвачены полосками позолоченной бронзы. Железные пластины на сапогах защищали лодыжки, и при виде этих пластин я вспомнил, что отец говорил о клине. Отполированный шлем сиял, отверстия для глаз и рта обрамляло серебро. На круглом, обтянутом кожей щите из липы с тяжелым железным умбоном скалилась волчья голова. Олдермен Утред шел на войну.
Звуки рога собрали армию, но порядка в строю почти не было. Возник спор, кто будет на левом фланге, кто на правом. Беокка после рассказал, что спор разрешил епископ, подбросив кости, и королю Осберту выпало стоять справа, Элле – слева, а моему отцу – в центре.
Три знамени трех полководцев развернули под звуки рогов, воины собрались под эти знамена. Гарнизон отцовской крепости, его лучшие воины, выстроились впереди, а за ними – таны. Таны были важными людьми, владельцами обширных земель, у некоторых имелись собственные крепости. Именно такие люди на пирах сидели на возвышении рядом с отцом, но за ними требовалось приглядывать, поскольку амбиции заставляли танов искать шанса занять его место. Однако теперь они преданно встали за ним, а дальше выстроились простолюдины, свободные люди низшего ранга. Воины сражались рядом со своими родственниками или друзьями. С армией пришло и много мальчишек, хотя верхом был только я и только у меня имелись меч и шлем.
Я видел, как датчане рассеялись по обеим сторонам пролома за уцелевшим частоколом, а бо́льшая часть их воинства собралась на земляном валу, закрыв щитами дыру в стене. То была высокая земляная стена, футов десяти-двенадцати в высоту, очень крутая; на нее нелегко будет забраться перед носом у поджидающих убийц, но я был уверен в нашей победе. Мне было тогда девять лет, почти десять.
Датчане что-то орали, но мы стояли слишком далеко и не слышали оскорблений. Их щиты, такие же круглые, как у нас, были раскрашены в желтые, черные, коричневые и голубые цвета.
Наши воины принялись стучать оружием о щиты: впервые в жизни я слышал этот пугающий звук, слышал, как армия исполняет музыку войны, грохоча древками копий и железными клинками мечей по дереву щитов.
– Ужасная вещь, – сказал мне Беокка. – Война – это кошмарная вещь.
Я не ответил. Мне казалось, что происходящее передо мной величественно и прекрасно.
– Клин – место, где умирают, – проговорил Беокка и поцеловал висящий у него на шее деревянный крест. – Еще до завершения дня души будут толпиться во вратах рая и ада, – скорбно продолжал он.
– А разве покойники не попадают в пиршественный зал? – спросил я.
Он поглядел на меня очень странно: похоже, мой вопрос его потряс.
– Где ты такое услышал?
– В Беббанбурге.
Мне хватило ума промолчать, что подобные сказки рассказывал мне Элдвульф-кузнец, когда я приходил поглядеть, как он превращает полосы железа в мечи.
– В это верят язычники, – сурово сказал Беокка. – Они думают, будто погибших воинов относят к Вотану, чтобы пировать с ним до конца света, но это пагубное заблуждение. Это грех! И датчане вечно грешат. Они поклоняются идолам, отрицают истинного Бога, они – заблудшие.
– Но ведь мужчина должен умереть с мечом в руке? – настаивал я.
– Вижу, придется как следует наставить тебя в вере, когда все закончится, – сурово произнес священник.
Больше я ничего не сказал. Я наблюдал, стараясь запечатлеть в памяти все события этого дня.
Небо было по-летнему синим, только несколько облачков висело на западе; солнечный свет играл на наконечниках копий, словно на глади летнего моря. Первоцветы рассы́пались по лугу, на котором собралась армия, кукушка куковала позади, в лесу, откуда за армией наблюдали наши женщины. По реке плавали лебеди, вода была спокойна в тот безветренный день. Дым от лагерных костров в Эофервике поднимался в небо почти вертикально, и это напомнило мне, что нынче ночью в городе будет пир, мы станем есть жареную свинину и другую поживу, которую найдем среди запасов врага.
Некоторые наши воины из передних рядов выбежали вперед с криками, вызывая врагов на бой, но никто из датчан не нарушил строя. Они просто смотрели и ждали: их копья топорщились частоколом, щиты стояли стеной… И тогда наши рога опять затрубили и крики и грохот смолкли – наша армия двинулась вперед.
Двинулась неровно.
Позже, гораздо позже, я понял, с какой неохотой люди заставляли себя идти клином, особенно навстречу другому клину, ожидающему на вершине крутого земляного вала. Но в тот день я с нетерпением ждал, когда же наша армия ринется в атаку и разобьет нахальных датчан, и Беокке пришлось удерживать меня, хватая лошадь под уздцы, чтобы не дать поскакать вслед за воинами.
– Мы должны ждать, пока они прорвутся, – сказал он.
– Я хочу убить дана! – заупрямился я.
– Не глупи, Утред, – рассердился Беокка. – Ты попытаешься убить датчанина, и твой отец останется без сыновей. Ты теперь его единственный наследник, и твой долг остаться в живых.
Итак, я исполнял свой долг, стоя на месте и глядя, как медленно, очень медленно наша армия собирается с духом и движется к городу. Слева от нас была река, опустевший лагерь остался справа, а гостеприимная дыра в стене зияла прямо впереди, и в пробоине молча ждали датчане, закрывшись сомкнутыми внахлест щитами.
– Самые храбрые пойдут первыми, – сказал Беокка, – и твой отец будет среди них. Они образуют клин, то, что латинские авторы называют porcinum caput. Ты знаешь, что это такое?
– Нет.
Мне было наплевать, что это значит.
– Свиная голова. Напоминает по форме кабанье рыло. Самые храбрые идут первыми, и, если они прорываются, остальные следуют за ними.
Беокка был прав. Три клина построились перед армией: по одному из гвардии Осберта, Эллы и моего отца. Воины стояли, плотно прижавшись друг к другу, сомкнув щиты внахлест, как датчане, а в задних рядах клина – держа щиты над головой, словно крышу.
Когда же все было готово, воины всех трех отрядов издали боевой клич и двинулись вперед. Они не бежали. Я ждал, что они вот-вот побегут, но на бегу невозможно удержать сомкнутый строй. При построении «свиньей» наступают медленно – достаточно медленно, чтобы люди в клине успели задуматься, как силен враг, и испугаться, что оставшаяся часть армии не придет им на подмогу. Но армия пошла. Три клина не проползли и двадцати шагов, как прочий люд двинулся следом.
– Хочу посмотреть поближе! – сказал я.
– Ты будешь ждать здесь, – приказал Беокка.
Теперь я слышал крики – крики угрозы, крики, придающие человеку храбрости; и тут лучники на городской стене выстрелили, и я увидел, как промелькнули перья стрел, падающих на наши клинья. А спустя миг взметнулись копья, перелетели по дуге ряды датчан и ударили о поднятые над головами щиты. Поразительно – во всяком случае, меня это поразило, – что никого из наших не ранило, хотя я видел, что щиты их утыканы стрелами и копьями, словно дикобраз иглами. Три клина по-прежнему шли вперед, и теперь уже наши лучники стреляли в датчан, а несколько воинов выскочили из задних рядов и метнули копья в стену вражеских щитов.
– Теперь уже скоро, – взволнованно сказал Беокка и перекрестился.
Он молился про себя, его больная рука нервно подергивалась.
Я следил за клином отца, центральным клином под знаменем с волчьей мордой, и видел, как плотно сомкнутые ряды щитов исчезли в канаве, вырытой перед земляным валом. Тогда я понял, что отец сейчас ужасающе близок к смерти. Мне хотелось, чтобы он победил, чтобы перебил всех врагов, чтобы еще больше прославил имя Утреда Беббанбургского… А затем я увидел, как клин щитов выбирается изо рва, словно чудовищное животное, и ползет вверх по валу.
– У них есть преимущество, – произнес Беокка тем тоном, каким обычно преподавал мне уроки. – Ноги врагов – легкая мишень, когда приближаешься снизу.
Мне показалось, что он пытается убедить в этом себя самого, но я все равно ему поверил. И должно быть, капеллан оказался прав, потому что клин отца поднялся на вал без всяких задержек, первым, – и тут же его встретила стена врагов. Теперь я видел только мельканье клинков, поднимающихся и опускающихся, и слышал настоящую музыку битвы: удары железа по дереву, железа по железу, – но клин продолжал движение. Словно острый клык кабана, он пропорол стену датских щитов и пополз дальше; хотя датчане были со всех сторон, казалось, что наши побеждают. Они лезли все выше по земляному валу… И воины, идущие следом, должно быть, почувствовали, что олдермен Утред ведет их к победе, приободрились и ринулись на помощь окруженному врагами клину.
– Хвала Господу! – сказал Беокка, когда датчане побежали.
Только что они стояли плотной стеной, потрясая оружием, и вдруг исчезли в городе, и наша армия, с воодушевлением людей, только что спасшихся от смерти, рванулась следом.
– Теперь едем, медленно, – сказал Беокка, понукая свою лошадь и ведя мою за узду.
Датчане бежали. Земляной вал был черен от наших воинов, которые протискивались сквозь пролом в стене, спускаясь в улицы и переулки с другой стороны вала. Над Эофервиком реяли три флага: наша волчья голова, боевой топор Эллы и крест Осберта. Я услышал бодрые крики, пришпорил лошадь, и она вырвалась из хватки Беокки.
– Вернись! – крикнул он и поскакал за мной, но не пытался оттащить меня прочь.
Мы победили, Бог даровал нам победу, и я хотел оказаться поближе, чтобы вдохнуть запах вражеской крови.
Мы с Беоккой не смогли войти в город, потому что дыра в частоколе была забита нашими воинами, но я снова пришпорил лошадь, и она втиснулась в толпу. Люди возмущались, но потом замечали полоску позолоченной бронзы на моем шлеме и, поняв, что я благородного рода, помогали продвинуться вперед. Застрявший сзади Беокка кричал, чтобы я не уходил далеко.
– Догоняй! – крикнул я ему.
И вдруг он закричал снова – на сей раз безумным, перепуганным голосом.
Я обернулся и увидел поток датчан, движущихся через поле, по которому недавно прошла наша армия: некоторые устремились на нас верхом, но большинство – пешком. То была целая толпа; должно быть, враги вышли по реке через северные ворота города, чтобы отрезать нам путь к отступлению. А датчане точно знали, что мы будем отступать, ведь в итоге выяснилось, что стены строить они умеют: они перегородили стенами улицы внутри города, а потом сделали вид, что у них рухнула часть изгороди. Так они заманили нас в ловушку и теперь захлопнули ее.
Беокка запаниковал, и я его не виню. Датчане с удовольствием убивали христианских священников, и Беокка, должно быть, увидел свою близкую мучительную смерть. Он не хотел принимать муки, поэтому развернул лошадь, пришпорил ее и помчался галопом вдоль реки мимо врагов. Им не было дела до судьбы одного человека, когда столько народу попало в капкан, и они позволили капеллану уйти.
В большинстве армий самые слабые и плохо вооруженные оказываются сзади. Смельчаки идут впереди, самые робкие – сзади, и, если напасть на задние ряды вражеской армии, можно устроить настоящую резню.
Сейчас я уже старый человек и, волею судьбы, видел паническое бегство многих армий. Такая паника хуже ужаса овцы, которую на краю утеса осадили волки; в ней больше безумия, чем в судорогах лосося, пойманного в сеть и вытащенного из воды. От крика небо готово было разорваться, но для датчан этот крик был сладчайшим звуком победы, тогда как для нас – смертью.
Я попытался бежать. Видит Бог, я тоже впал в панику. Увидев, как Беокка скачет прочь под прибрежными ивами, я сумел развернуть кобылу, но тут ко мне бросился один из наших воинов. Надо полагать, он хотел отобрать мою лошадь, но я догадался вытащить свой короткий меч и инстинктивно ткнул в этого человека, пришпорив кобылу. Все, что мне в результате удалось, – это выбраться из охваченной паникой толпы и оказаться на пути наступающих датчан.
Вокруг меня все вопили, топоры и мечи викингов мелькали и разили. Мрачная работа, кровавый пир, песнь клинка – вот как это называется.
Наверное, я уцелел потому, что, единственный из наших воинов, был верхом, и те немногие датчане, которые тоже были на конях, должно быть, приняли меня за своего. Но потом один из них обратился ко мне на языке, которого я не понимал. Я взглянул на него, увидел длинные волосы (он был без шлема), длинные светлые волосы, серебристую кольчугу, широкую ухмылку на исступленном лице – и узнал его, человека, который убил моего брата!
Как дурак, я закричал на него. Следом за этим длинноволосым датчанином ехал знаменосец, на длинном древке хлопало орлиное крыло. Слезы застилали мне глаза, и, наверное, меня охватило безумие битвы, потому что, несмотря на страх, я подскакал к длинноволосому датчанину и замахнулся на него своим маленьким мечом.
Он парировал удар, и мой жалкий клинок согнулся, как селедочный хребет. Он просто взял и согнулся, а датчанин поднял меч, чтобы прикончить меня, но увидел жалкую погнутую железяку у меня в руке и захохотал. Я обмочился, а он хохотал. Тогда я снова замахнулся на него бесполезным клинком. Продолжая хохотать, он подался вперед, вырвал у меня оружие и отшвырнул в сторону. А потом схватил и поднял меня. Я визжал и колотил его кулаками, но ему все это казалось ужасно забавным; перебросив меня через седло, он пришпорил коня и ринулся в толпу, чтобы убивать дальше.
Так я встретился с Рагнаром. Рагнаром Бесстрашным, убийцей моего брата, человеком, чья голова должна была украсить шест на воротах Беббанбурга. Ярлом Рагнаром.

Часть первая
Языческое детство

Глава первая

В тот день датчане проявили смекалку: построили новые стены внутри города, заманили наших воинов на улицы, в ловушку между этими стенами, окружили и перебили. Они истребили не всю нортумбрийскую армию, потому что даже самые свирепые воины не любят такой резни, к тому же датчане выручали за рабов немало денег. Большинство захваченных в Англии рабов датчане продавали зажиточным хозяевам на диких северных островах или в Ирландии или же отправляли через море на свою родину, в датские земли. Но некоторых, как я выяснил, отвозили на большие рынки рабов к франкам и совсем немногих увозили туда, где не было зимы и где люди с лицами цвета жженого дерева платили хорошие деньги за мужчин, а еще больше – за молодых женщин.
Но перебили датчане тоже немало. Они убили Эллу, убили Осберта, убили моего отца. Элле и отцу повезло, они погибли в бою, с мечами в руках, а вот Осберта схватили и пытали той же ночью, во время пира в пропахшем кровью городе. Несколько победителей охраняли стену, некоторые праздновали в захваченных домах, но большинство собрались в замке побежденного короля Нортумбрии.
Туда меня и привел Рагнар.
Я не знал, зачем он меня сюда привел, и был почти уверен, что меня убьют или, в лучшем случае, продадут в рабство, но Рагнар заставил меня сесть с его людьми, дал мне жареную гусиную ножку, половину ковриги хлеба и кувшин с элем и дружески потрепал по голове.
Остальные датчане сначала не обращали на меня внимания: они были слишком заняты выпивкой и потасовками, которые затевали по мере того, как напивались. Но больше всего они оживились, когда привели пленного Осберта и заставили биться с молодым воином, мастерски владевшим мечом. Датчанин потанцевал вокруг короля, затем отрубил ему кисть левой руки и вспорол живот скользящим ударом. Осберт был грузным человеком, и кишки его вылезли, как угри из садка; глядя на это, многие датчане чуть не померли со смеху. Король мучался долго, и, пока он молил его добить, датчане распинали захваченного священника, который принимал участие в битве.
Наша религия изумляла датчан и вызывала у них отвращение. Они разозлились, когда руки священника сорвались с гвоздей. Кто-то сказал, что таким способом невозможно убить человека, и они затеяли об этом пьяный спор, а потом попытались прибить священника к деревянной стене зала второй раз, но скоро им наскучила такая забава, и один из воинов проткнул грудь пленного копьем, раздробил ему ребра и пронзил сердце.
Когда священник умер, несколько человек обратили внимание на меня и, поскольку я был в шлеме с позолоченным ободом, решили, что я королевский сын. Они нарядили меня в мантию, кто-то полез на стол, чтобы на меня помочиться, но тут раздался зычный крик – это Рагнар протиснулся сквозь толпу. Он сорвал с меня мантию, произнес горячую речь, смысла которой я не понял, и его слова всех остановили. Рагнар обнял меня за плечи, подвел к возвышению сбоку зала и жестом велел туда подняться. Там в одиночестве ужинал старик – слепой, с молочно-белыми глазами, с морщинистым лицом, обрамленным седыми волосами, такими же длинными, как у Рагнара. Он услышал, как я поднимаюсь, и задал какой-то вопрос; Рагнар ответил ему и ушел.
– Ты, наверное, голоден, мальчик, – произнес старик по-английски.
Я не ответил. Меня испугали его слепые глаза.
– Ты что, испарился? – спросил он. – Или гномы утащили тебя в свои подземелья?
– Голоден, – сознался я.
– А, значит, ты все-таки здесь, – сказал он. – Тогда вот свинина, хлеб, сыр и эль. Назови свое имя.
Я чуть не сказал «Осберт», но вовремя вспомнил, что я Утред.
– Утред, – сказал я.
– Некрасивое имя, – заметил старик. – Сын велел мне присматривать за тобой, и я буду присматривать, но ты, в свою очередь, будешь присматривать за мной. Не отрежешь ли мне свининки?
– Твой сын? – переспросил я.
– Ярл Рагнар, – пояснил он. – Иногда его называют Рагнар Бесстрашный. Кого здесь сейчас убили?
– Короля, – ответил я, – и священника.
– Которого короля?
– Осберта.
– Он славно умер?
– Нет.
– Значит, он был недостойным королем.
– А ты король? – спросил я.
Он засмеялся.
– Я – Равн. Когда-то я был ярлом и воином, но теперь ослеп, и от меня нет больше пользы. Лучше бы меня огрели по башке дубиной и отправили в загробное царство.
Я промолчал, потому что не знал, что ответить.
– Но я стараюсь приносить пользу, – продолжал Равн, ощупывая хлеб. – Я говорю на твоем языке, а еще на языке бриттов, на языке вендов, на фризском наречии и на франкском. Теперь языки – мое ремесло, мальчик, потому что я сделался скальдом.
– Скальдом?
– По-вашему, бардом. Поэтом – тем, кто умеет рассказать о мечте, кто облекает в блеск ничто и ослепляет тебя этим блеском. И я должен рассказать так о сегодняшнем дне, чтобы люди никогда не забыли наших подвигов.
– Но если ты не видишь, – спросил я, – как же ты можешь рассказать о том, что произошло?
Равн засмеялся.
– Ты слышал об Одине? Тогда ты должен знать, что Один пожертвовал одним глазом, чтобы обрести поэтический дар. Так, может, я вдвое лучший скальд, чем Один, а?
– Я – потомок Вотана, – сообщил я.
– Правда?
Похоже, это произвело на него впечатление или же он просто проявил учтивость.
– Так кто же ты, Утред, потомок великого Одина?
– Я олдермен Беббанбургский, – сказал я.
Вспомнил, что теперь остался без отца, не сумел себя защитить, и, к стыду своему, расплакался. Равн не обратил внимания на мой плач: он прислушивался к пьяным выкрикам и пению, к визгу девиц, захваченных в нашем лагере и ставших наградой победителям… Это зрелище отвлекло меня от скорбных мыслей, потому что ничего подобного раньше я не видел; хвала Господу, позже я и сам не раз получал подобные награды.
– Беббанбургский? – повторил Равн. – Я был там до твоего рождения. Лет двадцать назад.
– В Беббанбурге?
– Ну, не в самой крепости, – признался он, – она слишком хорошо защищена. Я был севернее, на острове, где молились монахи. Я убил там шесть человек. Не монахов, воинов.
Он улыбнулся при этом воспоминании.
– А теперь расскажи-ка мне, олдермен Утред из Беббанбурга, что происходит в зале?
Так я сделался его глазами и рассказал, как пляшет народ, как мужчины сдирают с женщин одежду и что они с ними делают потом, но Равна это не заинтересовало.
– Что, – захотел он знать, – делают Ивар и Убба?
– Ивар и Убба?
– Они должны находиться на большом возвышении. Убба пониже и похож на бородатый бочонок, а Ивар – тощий, его даже прозвали Иваром Бескостным. Он такой худой, что, если взять его за ноги, им можно стрелять из лука.
Позже я узнал, что Ивар и Убба были старшими из трех братьев и военачальниками союзников датчан. Убба спал, опустив черноволосую голову на руки, которые, в свою очередь, покоились на остатках его трапезы, но Ивар Бескостный бодрствовал. У него были запавшие глаза, зловещее, похожее на череп лицо и желтые волосы, завязанные в хвост. На шее его красовалась золотая цепь, а на руках – множество золотых браслетов: датчане носили их как доказательство своей боевой удали. С ним разговаривали двое: один стоял за спиной у Ивара и словно шептал ему что-то на ухо, а второй, беспокойный с виду человек, сидел между двумя братьями. Я описал все это Равну, который захотел узнать, как выглядит человек, сидящий между братьями.
– Браслетов у него нет, – сказал я, – но на шее золотой обруч. Каштановые волосы, длинная борода, довольно старый.
– В твоем возрасте все кажутся старыми, – ответил Равн. – Должно быть, это король Эгберт.
– Король Эгберт? – Я никогда не слышал о таком короле.
– Он был олдерменом Эгбертом, – пояснил Равн, – но зимой заключил с нами союз, и мы наградили его, сделав королем Нортумбрии. Он король, но хозяева земли – мы.
Старик захихикал, и даже я понял, что он говорит о предательстве. Земли олдермена Эгберта лежали к югу от наших земель, он был на них таким же хозяином, как мой отец – на севере. Враги подкупили его, чтобы он не сражался, и вот теперь он стал королем, хотя было ясно, что король этот на коротком поводке у датчан.
– Если тебе суждено будет выжить, – сказал Равн, – я бы посоветовал засвидетельствовать Эгберту свое почтение.
– Выжить? – невольно переспросил я.
Я почему-то решил, что раз остался в живых в битве, то, конечно же, буду жить. Я был ребенком, и до сих пор за меня отвечал кто-то другой, но слова Равна перевернули мой мир. Никогда не стоит упоминать о своем звании, решил я. Лучше быть живым рабом, чем мертвым олдерменом.
– Думаю, тебе суждено выжить, – продолжал Равн. – Ты нравишься Рагнару, а Рагнар получает то, что хочет. Он сказал, что ты вызвал его на бой?
– Да, вызвал.
– Наверное, это развеселило его. Мальчишка нападает на ярла Рагнара! Должно быть, отчаянный мальчишка, а? «Слишком хороший мальчишка, чтобы просто так его убить», – сказал он. К сожалению, мой сын всегда был не чужд сентиментальности. Я бы просто снес тебе голову, но вот ты здесь, живехонек, поэтому, думаю, тебе следует пойти поклониться Эгберту.
Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что не совсем верно описываю события того вечера. Да, пир был, и на нем присутствовали Ивар и Убба, и Эгберт старался казаться королем, и Равн был добр ко мне, только я был гораздо сильнее смущен и напуган, чем можно судить по моему рассказу. Но в остальном мои воспоминания о том празднике очень точны. «Смотри и учись», – велел мне отец. Равн заставил меня смотреть, и я учился. Я узнал, что такое предательство, особенно когда Равн позвал Рагнара, и тот, взяв меня за ворот, отвел на высокий помост. Ивар кивком даровал разрешение, после чего мне позволили приблизиться к столу.
– Король, – промямлил я и опустился на колени, так что изумленному Эгберту пришлось вытянуть шею, чтобы меня разглядеть. – Я Утред Беббанбургский, – (Равн научил меня, что говорить), – и прошу твоего покровительства.
Повисла тишина, если не считать приглушенного бормотания переводчика Ивара. И тут проснулся Убба, несколько мгновений озадаченно озирался, словно не вполне понимая, где находится, потом уставился на меня – и я задрожал, потому что никогда еще не видел такого злобного лица. У него были темные, полные ненависти глаза, и мне захотелось провалиться сквозь землю. Убба ничего не сказал, просто смотрел на меня, прикасаясь к висящему у него на шее амулету в форме молота. У Уббы было такое же худое лицо, как и у брата, только вместо желтой косицы, спускающейся по шее, – копна буйных черных волос и густая борода, в которой застряли крошки ужина. Затем он зевнул – и я словно заглянул в пасть зверя. Переводчик заговорил с Иваром, который о чем-то спросил; потом переводчик обратился к Эгберту, пытавшемуся принять суровый вид.
– Твой отец, – произнес король, – предпочел сражаться с нами.
– И погиб, – ответил я.
Слезы навернулись мне на глаза, я хотел что-то добавить, но не смог, только по-детски всхлипнул, и меня обожгла огнем насмешливая улыбка Уббы. Я сердито утер нос.
– Мы решим твою судьбу, – высокомерно произнес Эгберт, и меня отпустили.
Я вернулся к Равну, который потребовал, чтобы я все подробно ему рассказал. Старик улыбнулся, когда я упомянул зловещее молчание Уббы.
– Он выглядит страшно, – согласился Равн. – Я точно знаю, что он убил шестнадцать человек в поединках и несколько дюжин в сражениях, но при дурных предзнаменованиях он не станет биться вообще.
– Предзнаменованиях?
– Убба – очень суеверный молодой человек, – сказал Равн, – но к тому же опасный. Я дам тебе один совет, юный Утред: никогда, ни при каких обстоятельствах не сражайся с Уббой. Даже Рагнар побоялся бы с ним драться, а мой сын редко испытывает страх.
– А Ивар? – спросил я. – С Иваром твой сын стал бы драться?
– С Бескостным? – Равн задумался. – Он тоже страшный и не знает жалости, зато у него есть здравый смысл. Кроме того, Рагнар служит Ивару, если вообще кому-то служит, они друзья, так что драться они не станут. А вот Убба… Только боги говорят ему, что делать. Бойся того, кто получает приказы от богов. Отрежь-ка мне поджаристой корочки, мальчик, больше всего в свинине я люблю корочку.
Сейчас я уже не вспомню, сколько времени провел в Эофервике, помню только, что меня запрягли в работу.
Мою красивую одежду забрали и отдали какому-то мальчишке-датчанину, а вместо нее вручили проеденный молью шерстяной балахон, который я подвязывал куском веревки. Несколько дней я готовил Равну еду, но потом пришли еще корабли с женщинами и детьми – семьями победителей, и вот тогда я осознал, что датчане приехали, чтобы остаться в Нортумбрии.
Приехала и жена Равна, крупная женщина по имени Гудрун; ее хохот мог бы свалить наземь вола. Она прогнала меня от очага, у которого теперь хлопотала жена Рагнара Сигрид, с волосами цвета залитого солнцем золота, спускающимися до талии. У них с Рагнаром было два сына и дочь – Сигрид родила восьмерых детей, но выжили только эти трое.
Рорик, второй сын, был на год младше меня, и в тот день, когда мы познакомились, накинулся на меня с кулаками, но я повалил его на спину и мутузил до тех пор, пока Рагнар не поднял нас обоих, стукнул лбами и велел помириться. Старший сын Рагнара, тоже Рагнар, был восемнадцатилетним юношей, почти мужчиной. Его я не видел, потому что он был в Ирландии, где учился сражаться и убивать, чтобы стать ярлом, как его отец. Позже я познакомился с Рагнаром Младшим, очень похожим на отца – всегда бодрым, жизнерадостным, охотно берущимся за любое дело, дружелюбным со всеми, кто его уважал.
Как и все остальные дети, я не болтался без дела. Вечно требовалось принести дров или воды, а два дня я провел, помогая обжигать зеленый налет с корпуса одного из судов. Все это мне нравилось, хотя приходилось драться с дюжиной датских мальчишек. Все они были крупнее меня, и я вечно ходил с подбитыми глазами, растянутыми запястьями, выбитыми зубами и в синяках. Самым главным моим врагом стал мальчишка по имени Свен, на два года старше, очень крупный для своего возраста, с круглым глупым лицом, отвисшей челюстью и бешеным нравом – сын одного из рулевых Рагнара по имени Кьяртан.
Рагнару принадлежало три корабля, сам он командовал одним, Кьяртан – вторым, а высокий обветренный викинг Эгил правил третьим. Кьяртан и Эгил, конечно же, были еще и воинами: рулевые водили свои команды в бой и считались важными людьми, на их руках болталось много тяжелых браслетов. Сын рулевого Кьяртана, Свен, возненавидел меня с первого взгляда и называл английским дерьмом, козьим навозом и собачьей вонью. Он был старше и крупнее и запросто мог меня побить, но я уже успел обзавестись друзьями. По счастью, Рорика Свен ненавидел почти так же сильно, как и меня, и вдвоем с Рориком мы могли дать отпор, поэтому через некоторое время Свен начал обходить меня стороной, если не был уверен, что я один. Поэтому, если забыть о Свене, лето было чудесным. Я вечно ходил чумазым и голодным, но Рагнар все время веселил нас, и я редко чувствовал себя несчастным.
Рагнар часто уезжал, бо́льшая часть датского войска проводила лето, разъезжая по Нортумбрии и подавляя очаги последнего слабого сопротивления, но новостей датчане привозили мало, и никогда – о Беббанбурге. Судя по всему, северяне везде побеждали, потому что каждый день в Эофервик на поклон к Эгберту прибывали новые таны. Эгберт жил теперь в замке короля Нортумбрии, хотя победители вытащили из замка все, что имело хоть какую-то ценность. Пролом в стене починили в тот самый день, когда мы копали огромную яму на поле, по которому в панике бежала наша армия. Мы побросали в эту яму гниющие тела нортумбрийских мертвецов. Некоторых я знал. Наверное, среди них был и отец, но я его не видел. Оглядываясь назад, скажу, что и не скучал по нему: он всегда был угрюм, вечно ожидал худшего и не любил детей.
Самой тяжелой работой для меня оказалась покраска щитов. Сначала требовалось выварить шкуры, чтобы получился клей – густая липкая масса, которую вливали потом в порошок из растертой большими каменными пестиками меди. В результате получалась тягучая голубая паста, ее наносили на новые щиты. После такой работы я несколько дней ходил с голубыми руками, зато щиты наши, висевшие на бортах корабля, смотрелись просто великолепно.
У всех датских судов тянулся по борту брус, на котором укреплялись щиты – внахлест, словно в боевом построении. Свежепокрашенные щиты предназначались для судна Уббы, и я помогал обжигать и чистить этот корабль. Убба вроде бы собрался уходить и хотел, чтобы его драккар красиво смотрелся. Нос судна круто выгибался над водой, словно грудь лебедя, а потом тянулся вперед, увенчанный головой полудракона-получервя. Голову эту можно было снять и положить на дно.
– Мы снимаем головы чудовищ, – объяснил мне Рагнар, – чтобы они не отпугивали духов.
К тому времени я уже немного понимал датский язык.
– Каких духов?
Рагнар вздохнул, столкнувшись с таким невежеством.
– У каждой земли есть свои духи, ее мелкие боги, и, когда мы подходим к своей земле, мы снимаем головы, чтобы духи в испуге не разбежались. Сколько раз ты сегодня дрался?
– Ни разу.
– Тебя уже боятся. А что это у тебя на шее?
Я показал. То был грубый железный молот, верней, маленький молоток размером с большой палец руки. При виде него Рагнар расхохотался и потрепал меня по голове.
– Мы еще сделаем из тебя датчанина, – сказал он с довольным видом.
Молот был посвящен Тору, датскому богу, почти такому же важному, как Один (так они называли Вотана). Я несколько раз спрашивал, главнее ли Тор, чем Один, но, похоже, никто этого не знал, а может, им было все равно. У датчан не было священников, и мне это нравилось, ведь священники вечно запрещали делать то или другое, вечно пытались учить меня читать или требовали молитв. Жизнь без них текла гораздо приятнее.
Датчане и вправду легкомысленно относились к богам, хотя почти каждый носил на шее молот Тора. Свой я сорвал с шеи мальчишки, с которым подрался, и храню этот талисман до сих пор.
Корма корабля Уббы, выгибавшаяся так же высоко, как и нос, была украшена резной головой орла, а на верхушке мачты красовался флюгер в виде дракона. Щиты развесили по бортам; но позже я выяснил, что щиты служили лишь украшением и в море их убирали. Прямо под щитами располагались уключины, обитые кожей, по пятнадцать с каждой стороны. Когда корабль шел под парусом, уключины закрывали деревянными заслонками, чтобы в них не задувал ветер и судно не заливало водой.
Я помогал отчищать корабль, но, прежде чем мы приступили к работе, судно затопили в реке, чтобы избавиться от крыс и блох. Затем мы, мальчишки, отскоблили каждый дюйм дерева и законопатили каждый шов пропитанной воском шерстью. Наконец драккар был готов – как раз в день приезда в Эофервик моего дяди Эльфрика.
Я узнал о приезде дяди, когда Рагнар принес мне шлем, тот самый, с золоченым бронзовым ободком, рубаху, расшитую по подолу красными нитками, и пару башмаков. Было странно снова ощущать на ногах обувь.
– Причешись, парень, – сказал Рагнар, затем вспомнил о шлеме и надел его на мою всклокоченную голову. – Нет, не причесывайся, – ухмыльнулся он.
– Куда мы? – спросил я.
– Выслушать много слов, мальчик. Даром потратить время. В этом балахоне ты похож на франкскую шлюху!
– Это плохо?
– Да просто отлично! У них во Франкии отменные шлюхи: пышные, хорошенькие, дешевые. Идем.
Он повел меня прочь от реки.
В городе кипела жизнь, лавки были полны народу, улицы запружены навьюченными мулами. Стадо маленьких черных овец вели на убой, и только овцы не расступились, чтобы дать Рагнару дорогу. Его репутация требовала почтительного отношения, но в облике его не было ничего пугающего: я видел, как датчане улыбаются, когда он приветствует их. Он назывался ярлом Рагнаром, или эрлом Рагнаром, но почитали его не за титул – весельчака и воина, отметавшего страх, словно паутину.
Рагнар привел меня в замок, который был просто большим домом, частично каменным, возведенным еще римлянами, а частично деревянным, построенным в более поздние времена. В римской части – просторной комнате с каменными колоннами и белеными стенами – ждал мой дядя, а с ним отец Беокка и дюжина воинов. Я знал их всех: они оставались защищать Беббанбург, когда отец мой уезжал на войну.
Косые глаза Беокки округлились при виде меня. Должно быть, я сильно изменился, оброс, почернел от солнца, стал худее, выше и шире в плечах. Потом он увидел у меня на шее амулет и, указав сперва на свой крест, затем – на мой молот, сделал укоризненное лицо. Эльфрик и его воины нахмурились, увидев меня, словно я их опозорил, но никто не произнес ни слова, возможно, из-за стражников Ивара: высокие, в кольчугах и шлемах, с боевыми топорами на длинных топорищах, они стояли вдоль стен в той части комнаты, где на деревянном помосте возвышался простой стул, служивший теперь троном Нортумбрии.
Вошел король Эгберт, а с ним Ивар Бескостный и еще человек десять, включая Равна (теперь я знал, что он советник Ивара и его брата). Рядом с Равном шагал высокий человек с белыми волосами и длинной белой бородой, в длинном одеянии, расшитом крестами и крылатыми ангелами; позже я выяснил, что это Вульфер, архиепископ Эофервикский, который, как и Эгберт, принес датчанам клятву верности. У короля был смущенный вид. Он сел, и переговоры начались.
Речь шла не только обо мне, но и о правителях Нортумбрии: кому из них можно доверять, а на кого следует напасть; какие земли отойдут Ивару и Уббе; какую дань будет платить Нортумбрия; сколько лошадей необходимо пригнать в Эофервик; сколько провианта доставить армии; кто из олдерменов останется в заложниках… А я сидел и скучал, пока не прозвучало мое имя. Тогда я насторожился и услышал, что дядя предлагает меня выкупить.
Идея с выкупом казалась довольно простой, пока два десятка человек не принялись спорить. Долгое время они обсуждали мою цену: датчане запросили немыслимую сумму в три сотни серебром, а Эльфрику было жаль расстаться даже с пятьюдесятью. Я ничего не говорил, просто сидел на разбитых римских плитах в конце зала и слушал. Три сотни превратились в двести семьдесят пять, пятьдесят стали шестьюдесятью, и так все и тянулось, и тянулось, пока наконец не заговорил дотоле молчавший Равн.
– Ярл Утред, – произнес он по-датски (я впервые услышал, как меня называют датским титулом «ярл»), – принес присягу королю Эгберту. Поэтому у него преимущество перед тобой, Эльфрик.
Слова перевели, и я увидел, как разозлился Эльфрик, когда к его имени не прибавили титула. Но у него и не было титула, не считая того, который он присвоил… Об этом я узнал, когда он тихо обратился к Беокке и тот заговорил от его имени.
– Олдермен Эльфрик, – сказал молодой священник, – не считает, что присяга ребенка чего-то стоит.
Разве я приносил присягу? Я такого не помнил; помнил только, как просил Эгберта о покровительстве – но я был слишком мал и путал эти две вещи. Да это было и неважно, важно было лишь то, что дядя присвоил Беббанбург и назвался олдерменом. Я потрясенно уставился на него, а он посмотрел на меня с явным отвращением.
– Мы полагаем, – сказал Равн, слепые глаза уставились на крышу зала (в ней отсутствовало несколько черепиц, и с потолка сыпал моросящий дождик), – что нам лучше будет служить принявший присягу, верный нам ярл Беббанбурга, а не человек, о верности которого мы ничего не знаем.
Эльфрик почувствовал, откуда дует ветер, и сделал самую простую вещь: подошел к возвышению, опустился на колени перед Эгбертом и поцеловал протянутую руку короля, получив в качестве поощрения благословение архиепископа.
– Предлагаю сто монет серебром, – сказал Эльфрик, принеся присягу на верность.
– Две сотни, – ответил Равн, – и ты должен будешь впустить в Беббанбург гарнизон из тридцати датчан.
– Я же дал клятву! – сердито заявил Эльфрик. – Нет необходимости отправлять датчан в Беббанбург.
Значит, Беббанбург не пал – и я сомневался, что когда-нибудь падет. Во всей Нортумбрии не было крепости надежнее, а может, и во всей Англии.
Эгберт все молчал, и Ивар тоже: стало ясно, что долговязому тощему датчанину наскучило происходящее, и вот он кивнул Рагнару, который оставил меня и отошел в сторонку поговорить со своим господином. Остальные смущенно ждали.
Ивар и Рагнар были друзьями. То была странная дружба совершенно разных людей: Ивар – вечно угрюмый, молчаливый, грозный, Рагнар – открытый и шумный. Старший сын Рагнара служил Ивару и уже сейчас, в восемнадцать лет, командовал датчанами, которые остались на землях Ивара в Ирландии. В том, что старший сын служит не отцу, а другому господину, не было ничего необычного. У самого Рагнара в командах служили два сына ярлов, чтобы в один прекрасный день унаследовать титул и богатство, когда научатся сражаться. Итак, Рагнар разговаривал с Иваром, Эльфрик шаркал ногами и смотрел на меня, Беокка молился, а король Эгберт, за неимением другого занятия, пытался принять величественный вид.
Наконец Ивар объявил:
– Мальчик не продается.
– Не подлежит выкупу, – мягко поправил Равн.
Эльфрик пришел в ярость.
– Я приехал… – начал он, но Ивар его прервал.
– Мальчик не подлежит выкупу, – прорычал он, развернулся и вышел из зала.
Эгберт смущенно приподнялся на троне, потом снова сел, а Рагнар подошел и встал рядом со мной.
– Ты мой, – сказал он тихо. – Я тебя купил.
– Купил?
– Заплатил серебром по весу моего меча, – объяснил он.
– Но почему?
– А может, я хочу принести тебя в жертву Одину?
Он потрепал меня по волосам.
– Ты нам нравишься, мальчик, – сказал он, – так сильно нравишься, что мы хотим тебя оставить. К тому же твой дядя предложил мало серебра. Вот если бы он дал пять сотен, а? За такую сумму я бы тебя продал.
И он засмеялся.
Беокка поспешно пересек комнату.
– Ты в порядке? – спросил он меня.
– В порядке.
– Эта штука у тебя на шее… – Он протянул руку, чтобы сорвать молот Тора.
– Тронешь мальчика, жрец, – хрипло произнес Рагнар, – и я выправлю твои косые глаза, а потом распорю твое брюхо до тощей шеи.
Беокка, разумеется, не понял, о чем говорит датчанин, но безошибочно уловил тон, и рука его застыла в дюйме от амулета. Понизив голос, чтобы слышал только я, он взволнованно прошептал:
– Твой дядя тебя убьет.
– Убьет?
– Он желает быть олдерменом. Вот почему он хотел тебя выкупить. Чтобы убить.
– Но… – запротестовал было я.
– Тсс, – прошипел Беокка.
Он поглядел на мои голубые руки, но не спросил, что со мной случилось.
– Я знаю, ты законный олдермен, и мы еще встретимся.
Он улыбнулся мне, опасливо покосился на Рагнара и вернулся на прежнее место.
Эльфрик уехал.
После я узнал, что датчане пообещали ему свободный проезд до Эофервика и обратно и сдержали обещание, но после переговоров он вернулся в Беббанбург и засел там. Он как будто хранил верность Эгберту, то есть признавал правление датчан, но они так и не поверили ему. Поэтому, пояснил мне Рагнар, дядя и оставил меня в живых.
– Мне нравится Беббанбург, – сказал Рагнар. – Я хочу его получить.
– Он мой, – упрямо заявил я.
– А ты – мой, – ответил он, – значит, Беббанбург тоже мой. Ты – мой, Утред, потому что я купил тебя, а значит, могу сделать с тобой, что захочу. Могу сварить тебя на обед, если пожелаю… Правда, в тебе столько мяса, что не насытится даже ласка. А теперь сними этот шлюхин наряд, отдай мне башмаки и шлем и ступай работать.
И я снова стал рабом и счастливым мальчишкой. Иногда, когда я рассказываю свою историю, меня спрашивают, почему я не сбежал от язычников и не отправился на юг, в земли, где не было датчан, но эта мысль просто не приходила мне в голову. Я был счастлив, я был жив, я был с Рагнаром, и этого мне было довольно.

* * *

К началу зимы прибыли новые датчане: пришло тридцать шесть кораблей, на которых было полно воинов.
Суда на зиму вытащили на берег, а команды со щитами и оружием отправились пешком туда, где собирались провести несколько следующих месяцев. Датчане раскидывали сеть над восточной Нортумбрией – не слишком частую, но все-таки целую сеть гарнизонов.
Они не смогли бы остаться, если бы им не позволили, но те олдермены и таны, что не погибли в Эофервике, теперь стояли на коленях, и мы сделались датским королевством, несмотря на Эгберта на его шутовском троне. Только на западе, в самой пустынной части Нортумбрии, не было датчан, но в той части страны не было и сил, способных бросить им вызов.
Рагнар занял земли к западу от Эофервика, в холмах. Он поселился там с женой и остальными домочадцами, и Равн с Гудрун тоже жили с ним, а все команды кораблей Рагнара расселились в близлежащих долинах.
Прежде всего пришлось заняться переустройством дома. Дом принадлежал раньше английскому тану, погибшему в Эофервике, но в нем не было большого зала; то было примитивное деревянное строение, покрытое ржаной соломой и папоротником, так густо поросшее травой, что издалека дом походил на вытянутый холм. Мы сложили новую пристройку, не для себя, а для тех коров, овец и коз, которых оставляли на зиму, чтобы они принесли на следующий год приплод. Остальных животных забили – бо́льшую часть работы проделали Рагнар и его дружина, но когда в загоне осталось всего несколько голов скота, Рагнар протянул топор Рорику, своему младшему сыну.
– Одним четким быстрым ударом, – приказал он, и Рорик попытался выполнить приказание отца, но оказался недостаточно силен и меток.
Животное забилось, истекая кровью, и его пришлось держать шестерым мужчинам, чтобы Рагнар сделал все, как следует. Тушу начали свежевать, а Рагнар протянул топор мне.
– Посмотрим, получится ли у тебя.
Передо мной поставили корову. Кто-то схватил ее за хвост, и она покорно опустила голову, а я взмахнул топором, ясно помня, куда каждый раз бил Рагнар. Тяжелое лезвие попало точно в цель, перерубило позвоночник у основания черепа, и корова шумно рухнула на пол.
– Мы еще сделаем из тебя датского воина, – сказал довольный Рагнар.
После забоя скота работы стало меньше.
Англичане, жившие в долине, принесли Рагнару дань мясом и зерном, как приносили и своим английским правителям. По их лицам было невозможно прочесть, что они думают о Рагнаре и его датчанах, но беспокойства местные жители не причиняли, и Рагнар позаботился о том, чтобы не беспокоить их.
Местному священнику разрешили остаться и отправлять службы в церкви – деревянном сарае, украшенном крестом, а Рагнар выносил решения в спорных вопросах, но всегда советовался с англичанином, знакомым с местными нравами.
– Нельзя жить где-то, если люди не хотят, чтобы ты там жил, – сказал он мне. – Они могут убить твою скотину, отравить твои колодцы, и ты никогда не узнаешь, кто это сделал. Надо либо перебить всех, либо научиться ладить с ними.
Небо становилось бледнее, а ветер прохладнее. Падали сухие листья. Основная работа теперь заключалась в том, чтобы кормить оставшуюся скотину и следить, чтобы поленница не становилась ниже. Мы, человек десять мальчишек, ходили в лес, и я научился мастерски орудовать топором, узнав, как свалить дерево минимальным количеством ударов. Самые большие стволы обычно стаскивали в селение на волах и лучшие оставляли для строительства, а остальные пилили и кололи на дрова.
То было время игр, и мы, дети, построили в лесу собственный большой зал из бревен, крытых папоротником, с барсучьим черепом, прибитым к крыше вместо черепа кабана, венчавшего крышу дома Рагнара. В нашем игрушечном зале мы с Рориком дрались за право быть королем, а Тайра, восьмилетняя сестра Рорика, неизменно становилась хозяйкой дома. Она пряла там же, в лесу, – потому что, если бы не напряла к концу зимы нужное количество шерсти, ее бы наказали – и наблюдала, как мы, мальчишки, разыгрываем потешные сражения на деревянных мечах.
Почти все мальчики были детьми слуг или рабов и обычно требовали, чтобы я был английским старейшиной, а Рорик – датским военачальником. Мне в подчинение доставались самые маленькие и слабые, поэтому мы почти всегда проигрывали, а Тайра, унаследовавшая материнские волосы цвета белого золота, смотрела и пряла, вертя веретено левой рукой и вытягивая правой нитку из овечьей шерсти.
Все женщины пряли и ткали. Рагнар говорил: пятерым женщинам или дюжине девочек нужно прясть всю зиму, чтобы можно было соткать новый парус для корабля. Кораблям вечно требовались новые паруса, поэтому женщины работали не покладая рук. Еще они готовили еду, варили ореховую скорлупу, чтобы красить нитки, собирали грибы, дубили шкуры, приносили мох, которым все подтирались, скатывали воск в свечи, солодили ячмень и восхваляли богов.
Богов и богинь было множество: некоторые жили только в нашем доме, другим поклонялись одни женщины, зато третьи были могущественны и вездесущи – например, Один и Тор. Но датским божествам редко поклонялись так, как христиане поклонялись своему Богу. Люди взывали к Тору, Локи, Одину, Викру или к другому великому богу, обитавшему в Асгарде (видимо, так называлось небо датских богов), но датчане никогда не собирались в церквях, как собирались мы в Беббанбурге по субботам и в дни святых. И поскольку у датчан не было священников, у них не было ни мощей, ни священных книг. Я не скучал ни по тому ни по другому.
Хотел бы я скучать по Свену, но его отец, Кьяртан, поселился в соседней долине, и Свен довольно быстро обнаружил наш замок в лесу. Когда первые морозы прихватили сухие листья, а ягоды на боярышнике и остролисте заблестели, мы обнаружили, что место наших игр разгромлено. Больше мы не разделялись на два войска, потому что теперь приходилось сражаться с приятелями Свена, которые на нас нападали. Некоторое время стычки проходили довольно безобидно – в конце концов, то была просто игра, только побеждал в ней обычно Свен. Он украл с нашей крыши барсучий череп, который мы заменили лисьим, и Тайра кричала мальчишкам, затаившимся в лесу, что она намазала лисью голову ядом. Нам показалось, что она здорово придумала, но на следующее утро наш игрушечный замок оказался сожженным дотла.
– Сожжение, – горестно сказал Рорик.
– Сожжение?
– Такое бывает у нас в Дании, – пояснил Рорик. – Ты идешь к дому врага и сжигаешь его дотла. Важно помнить одно: надо убедиться, что все погибли. Если кто-нибудь выживет, он будет мстить, поэтому надо напасть ночью, окружить дом и перебить всех, кто попытается выбраться из огня.
Но у Свена не было собственного дома. Конечно, у его отца дом имелся, и мы целый день вынашивали планы мести, обсуждая, как все спалим и проткнем копьями всю семью. Разумеется, то была просто мальчишеская болтовня и ничего подобного мы не сделали, а вместо этого построили новый зал, подальше в лесу. Он был не таким красивым, как старый, не так надежно укрывал от непогоды… Вообще-то, то был просто грубый шалаш из ветвей и папоротника, но мы все равно прибили к новой крыше череп горностая и уверили себя, что у нас по-прежнему есть собственное королевство в холмах.
Но Свену требовалась окончательная победа. Прошло несколько дней после того, как мы закончили постройку, и вот однажды я пришел в новый дом с Рориком и Тайрой. Тайра пряла, а мы с Рориком спорили, где делают лучшие мечи. Он утверждал – в Дании, я уверял – в Англии, но оба мы были слишком малы и глупы, чтобы знать: лучшие клинки привозят из Франкии.
Спустя некоторое время нам надоело спорить, и мы взяли заостренные ясеневые шесты, служившие нам копьями, чтобы поохотиться на дикого кабана: кабаны иногда бродили по лесу с наступлением сумерек. Мы бы не осмелились убить кабана, эти звери были слишком крупными, но мы играли в великих охотников, и, когда два великих охотника уже готовились уйти в лес, на нас напал Свен. С ним пришли только два его приятеля, но у Свена вместо деревянного меча был настоящий клинок длиной в руку. Сталь сверкала в свете зимнего дня, когда он кинулся на нас, завывая как ненормальный.
Видя ярость в его глазах, мы с Рориком бросились бежать, а он гнался за нами, продираясь через кусты, как дикий кабан, которого мы мечтали добыть. Мы спаслись от клинка только потому, что бегали гораздо быстрее, но через миг услышали крик Тайры.
Мы прокрались обратно, опасаясь меча, который Свен, видимо, захватил из отцовского дома, а когда добрались до нашей жалкой постройки, увидели, что Тайры там нет. Веретено валялось на полу, к шерсти пристали сухие листья и ветки.
Свен всегда был слишком самоуверенным. Он оставил в лесу такой след, что выследить его было легче легкого, и спустя некоторое время мы услышали голоса, пошли на них, перевалили через поросший березами гребень холма и спустились в долину врага – Свену даже не хватило ума выставить часового. Вместо этого, упиваясь победой, он пришел прямо на поляну, которая, видимо, служила ему лагерем, потому что посреди нее был сложен очаг. Помню, я еще подумал, почему же мы не догадались сложить такой очаг.
Свен привязал Тайру к дереву и сорвал с нее верхнюю часть платья. Смотреть там было не на что, ведь она была всего лишь маленькой девочкой восьми лет от роду, оставалось еще лет пять до того, как она сделалась бы девушкой. Но она была хорошенькой, вот почему Свен ее раздел.
Я видел, что товарищи Свена не в восторге. В конце концов, Тайра была дочкой ярла Рагнара! То, что началось как игра, становилось опасным, но Свен продолжал хорохориться. Он желал доказать, что не ведает страха. Он понятия не имел, что мы с Рориком затаились в кустах, но мне кажется – если бы даже знал, наплевал бы на это.
Он бросил меч у очага, встал перед Тайрой и спустил штаны.
– Потрогай, – приказал он.
Один из его товарищей проговорил что-то, чего я не расслышал.
– Она никому не скажет, – уверенно заявил Свен, – и тогда мы ей ничего не сделаем. – Он снова посмотрел на Тайру. – Я не побью тебя, если ты потрогаешь!
И тут я выскочил из укрытия. Я не был храбрецом. Но товарищи Свена потеряли вкус к игре, сам он стоял со спущенными штанами, болтавшимися на икрах, а меч его валялся без ножен в центре поляны. Я схватил меч и двинулся на Свена, который чудом сумел удержаться на ногах, повернувшись ко мне.
– Я потрогаю! – заорал я и замахнулся длинным мечом, целясь в его член.
Но меч оказался тяжелым, а я никогда еще не держал в руках настоящего клинка. Вместо того чтобы нанести удар туда, куда я целил, я проехался острием по его голому бедру и распорол кожу. Потом снова поднял меч, собрав все силы, и ткнул его в бок, но основной удар приняла на себя его одежда. Свен с криком упал, его приятели меня оттащили, а Рорик кинулся отвязывать сестру.
Больше ничего не произошло. Свен истекал кровью, но сумел-таки натянуть штаны, и друзья помогли ему уйти, а мы с Рориком отвели Тайру домой.
Дома Равн услышал ее плач и наши взволнованные голоса и потребовал умолкнуть.
– Утред, – сказал старик сурово, – подожди пока у загона. Рорик, расскажешь, что произошло.
Я ждал снаружи, пока Рорик рассказывал о случившемся. Потом Рорик вышел, и меня позвали внутрь рассказать о сегодняшнем происшествии. Сигрид обнимала Тайру; и она, и Гудрун были в ярости.
– Ты рассказал то же, что и Рорик, – заключил Равн, когда я замолчал.
– Потому что это правда, – ответил я.
– Похоже на то.
– Он ее изнасиловал! – настаивала Сигрид.
– Нет, – твердо произнес Равн, – благодаря Утреду, нет.
Всю историю услышал и Рагнар, когда вернулся с охоты. Поскольку я выглядел в ней героем, я не стал оспаривать главную ложь: Свен не собирался насиловать Тайру, он просто не посмел бы. Его дурь почти не знала границ, но все-таки границы были. Изнасиловать дочь ярла Рагнара, военачальника его отца, – такое было бы глупым даже для него. Но Свен все равно стал нашим врагом, и на следующий день Рагнар повел в соседнюю долину, к Кьяртану, шесть человек. Нам с Рориком дали лошадей и велели сопровождать отряд.
Признаюсь, я испугался. Я чувствовал, что несу ответственность за происходящее – ведь именно я затеял игры в лесу… Но Рагнар воспринял все иначе.
– Не ты меня оскорбил, а Свен. – Он говорил мрачно, без своей обычной жизнерадостности. – Ты все сделал правильно, Утред. Ты вел себя как датчанин.
Большей похвалы не существовало, хотя я чувствовал: Рагнар расстроен, что на Свена бросился я, а не Рорик. Но я был старше и сильнее младшего сына Рагнара, значит и должен был драться.
Мы ехали через замерзший лес, и я гадал, зачем два воина Рагнара везут длинные ветки орешника, слишком тонкие, чтобы служить оружием. Но задавать вопросы я не стал, потому что слишком волновался.
Дом Кьяртана стоял между двух холмов у реки, пересекающей пастбище, где паслись овцы, козы и коровы. Сейчас бо́льшая часть животных была забита, а несколько оставшихся общипывали последнюю травку.
День был солнечным, хоть и холодным.
Собаки залаяли при нашем приближении, но Кьяртан и его работники прикрикнули на них и пинками прогнали на задний двор, где рос недавно посаженный ясень – судя по его виду, дереву не суждено было пережить грядущую зиму. В сопровождении четырех человек, без оружия, Кьяртан вышел навстречу всадникам. Рагнар и его воины вооружились с ног до головы, у них имелись щиты, мечи, боевые топоры, кольчуги; Рагнар носил шлем моего отца, который купил после битвы за Эофервик. То был великолепный шлем, отделанный серебром, и я подумал, что на Рагнаре он смотрится лучше, чем на отце.
Кьяртан-рулевой был крупным мужчиной, выше Рагнара, с таким же плоским широким лицом, как у Свена, с маленькими подозрительными глазками и огромной бородой. Он покосился на ореховые прутья и, видимо, понял их значение, потому что невольно прикоснулся к молоту-амулету на серебряной цепочке у себя на шее.
Рагнар придержал лошадь и презрительно швырнул на землю меч, который я принес с поляны, где Свен издевался над Тайрой. Теперь по закону меч принадлежал Рагнару. То было ценное оружие с серебряной обмоткой на рукояти, но Рагнар кинул меч к ногам Кьяртана, словно какой-нибудь серп.
– Твой сын оставил это на моей земле, – сказал он. – Я хочу поговорить с ним.
– Мой сын – хороший мальчик, – решительно произнес Кьяртан. – Придет время, он славно послужит тебе на веслах и будет сражаться в клине.
– Он меня оскорбил.
– Он не хотел ничего дурного, господин.
– Он меня оскорбил, – хрипло повторил Рагнар. – Он видел наготу моей дочери и показывал ей свою.
– И был за это наказан, – проговорил Кьяртан, недобро поглядев на меня. – Пролилась кровь.
Рагнар резко взмахнул рукой, и ореховые ветки полетели на землю. Это явно был его ответ, которого я не понял, зато понял Кьяртан, и Рорик тоже: наклонившись ко мне, он зашептал:
– Это значит, что теперь отец Свена должен сражаться за него.
– Как это?
– Они обозначат ветками круг на земле и будут биться внутри.
Но никто не двинулся, чтобы выложить ветками круг. Вместо этого Кьяртан ушел в дом и привел Свена, который вышел, хромая, с перевязанной правой ногой. Он казался до смерти напуганным, и неудивительно: Рагнар и его дружинники явились во всем блеске – сияющие воины, викинги.
– Говори, что должен, – велел Кьяртан сыну.
Свен посмотрел на Рагнара.
– Я прошу прощения, – пробормотал он.
– Не слышу, – оскалился Рагнар.
– Я прошу прощения, господин, – сказал Свен, дрожа от страха.
– Прощения за что? – спросил Рагнар.
– За то, что сделал.
– И что же ты сделал?
Свен не нашелся что ответить, вместо этого зашаркал ногами и опустил голову. Темные тени поднялись с далекого болота: два ворона летели в долину.
– Ты поднял руку на мою дочь, – сказал Рагнар. – Привязал ее к дереву и сорвал с нее платье.
– Только наполовину, – пробормотал Свен и в довершение своих страданий получил от отца тяжелую затрещину.
– Игра, – обратился Кьяртан к Рагнару, – то была просто игра, господин.
– Ни один мальчишка не смеет играть в такие игры с моей дочерью, – заявил Рагнар.
Я редко видел его разгневанным, но сейчас он был именно таким, мрачным и суровым. Жизнерадостный человек, чей смех эхом отдавался по всему дому, исчез без следа. Он спешился, выхватил меч, свой боевой меч – Сокрушитель Сердец – и направил на Кьяртана.
– Что? Ты оспариваешь мое право?
– Нет, господин. Но он хороший мальчик, сильный, работящий, и славно послужит тебе.
– Он видел то, чего не должен был видеть.
Рагнар подкинул Сокрушитель Сердец, а когда меч перевернулся, сверкая на солнце, поймал его за рукоять. Теперь он держал оружие так, как держат кинжал, а не как меч – развернув клинком к себе.
– Утред! – От этого окрика я вздрогнул. – Он сказал, что сорвал платье только наполовину. Это правда?
– Да, господин.
– Значит, полагается и половина наказания, – проговорил Рагнар и ударил рукоятью меча прямо в глаз Свену.
Рукояти наших мечей были тяжелыми, иногда украшенными камнями, но какими бы красивыми они ни были, они все равно оставались увесистыми кусками металла. Рукоятка Сокрушителя Сердец, оплетенная серебряной проволокой, выбила Свену правый глаз и превратила глазницу в кровавое месиво, а Рагнар плюнул на Свена и убрал клинок в выстланные овечьей шкурой ножны.
Свен корчился, хныча, держась руками за выбитый глаз.
– Мы квиты, – сказал Рагнар Кьяртану.
Кьяртан колебался. Он был зол, смущен и обижен, но в поединке с ярлом Рагнаром ему было бы не победить.
– Квиты, – согласился он.
– И ты больше не служишь мне, – холодно добавил Рагнар.
Мы поехали домой.

* * *

Настала суровая зима, речки замерзли, снег засыпал их русла, и мир сделался тихим, белым и холодным. На краю леса появлялись волки, солнце в полдень становилось бледным, словно весь его жар выстудил северный ветер.
Рагнар наградил меня серебряным браслетом, первым в моей жизни.
Кьяртана вместе с семьей отослали прочь. Он больше не командовал кораблем Рагнара, не пользовался щедротами Рагнара, теперь он стал человеком без господина и, отправившись в Эофервик, вступил в городской гарнизон. То не было почетной работой: любой честолюбивый датчанин предпочел бы служить хозяину вроде Рагнара, который мог сделать его богатым; воинам же, охранявшим Эофервик, подобных возможностей не представлялось. В их обязанности входило наблюдать за плоскими полями вокруг города и следить, чтобы король Эгберт ничего не замыслил.
Я вздохнул с облегчением, когда Свен уехал. А еще я страшно радовался своему браслету. Датчане любили браслеты. Чем больше их было у человека, тем больше его уважали, потому что они означали успех. У Рагнара имелись браслеты из золота и браслеты из серебра, браслеты в виде драконов и браслеты, украшенные сияющими камнями; когда он шел, они звякали на ходу.
Браслетами расплачивались, когда не было денег. Помню, как датчанин снял браслет и порубил топором на куски, а потом клал кусочки на весы купца, пока серебра не оказалось достаточно. Я видел это в широкой долине, в селении, где жило много молодых воинов Рагнара и куда привозили товары торговцы из Эофервика. Датчане обнаружили в долине небольшое английское поселение, но им требовалось много места для новых домов, и они сожгли ближайшую ореховую рощу – вот почему Рагнар назвал это место Сюннигтвайт, «место, расчищенное огнем». Само собой, у деревни имелось английское название, но оно тут же забылось.
– Мы собираемся остаться в Англии, – сказал мне как-то Рагнар по пути домой из Сюннигтвайта, где мы закупали припасы.
Кони осторожно шагали между сугробами, из которых кое-где торчали черные ветки, по тропинке, утопающей в снегу. Я вел двух лошадей, навьюченных мешками с дорогой солью, и, по обыкновению, засыпал Рагнара вопросами: куда улетают зимой ласточки, зачем эльфы насылают на нас икоту, почему Ивара прозвали Бескостным.
– Потому что он такой тощий, это же ясно, – ответил Рагнар. – Кажется, его можно скатать, как плащ.
– А почему у Уббы нет прозвища?
– Есть. Его зовут Убба Ужасный.
Рагнар захохотал, потому что сам только что выдумал это прозвище, и я тоже засмеялся, потому что был счастлив. Рагнару нравилось быть со мной, из-за светлых волос люди часто принимали меня за его сына, и это мне льстило. Рорик собирался ехать с нами, но в тот день заболел, и женщины заваривали для него травы и пели заклинания.
– Он часто болеет, – сказал Рагнар, – не то что Рагнар.
Он имел в виду своего старшего сына, который помогал охранять владения Ивара в Ирландии.
– Рагнар крепкий как бык, – продолжал ярл, – никогда не болеет! Он как ты, Утред.
Рагнар улыбнулся, подумав о старшем сыне, по которому скучал.
– Он завоюет земли, и владения его будут процветать. Но Рорик? Наверное, придется отдать ему эту землю. Он же не может вернуться в Данию.
– Почему?
– В Дании плохая земля, – объяснил Рагнар. – Она плоская и песчаная, на тамошних полях нет даже дерьма. А за водой – огромные крутые горы с клочками земли, на которых можно работать до изнеможения и все равно подохнуть с голоду.
– За какой водой? – не понял я – и тогда ярл пояснил, что датчане явились сюда из страны, разделенной на две части, и обе эти части окружены бесчисленными островами. Ближайшие к Англии острова, откуда он сам, очень плоские и песчаные, а другие, на востоке, за широкой водой, сплошь из гор.
– Еще там живут свеи.
– Свеи?
– Народ. Вроде нас. Они поклоняются Тору и Одину, но говорят по-другому. – Он пожал плечами. – Мы ладим со свеями и норвежцами.
Свеи, норвежцы, даны были северянами, викингами, но мою землю захватили именно датчане. Правда, Рагнару я этого не сказал. Я научился скрытности, хотя, скорее всего, был просто сбит с толку. Нортумбрийцы или датчане? С кем я? Кем хочу быть?
– А вдруг, – начал я, – остальные англичане не захотят, чтобы мы здесь оставались?
Я нарочно сказал «мы».
Он засмеялся.
– Пусть англичане хотят что угодно! Но ты же видел, что сталось с Йорвиком.
Так датчане называли Эофервик. Почему-то название «Эофервик» казалось им трудным, и они произносили «Йорвик».
– Кто был там самым храбрым бойцом? – спросил Рагнар. – Ты! Ребенок! Со своим крошечным мечом ты вызвал меня на бой. Это был ножик, а не меч, но ты пытался меня убить! Я чуть не лопнул со смеху.
Он подался вперед и ласково потрепал меня по волосам.
– Конечно, англичане не хотят, чтобы мы остались, – продолжал он, – но что они могут поделать? В следующем году мы захватим Мерсию, потом Восточную Англию и, наконец, Уэссекс.
– Мой отец всегда говорил, что Уэссекс – сильное королевство, – сказал я.
На самом деле отец ничего подобного не говорил, он презирал жителей Уэссекса за чрезмерную набожность, но я старался раздразнить Рагнара.
Мне это не удалось.
– Уэссекс – богатое королевство, – ответил он, – но богатство не делает его сильным. Не золото делает королевство сильным, а люди. – Рагнар улыбнулся. – Мы – датчане. Мы не проигрываем, мы побеждаем, и Уэссекс падет.
– Правда?
– Сейчас там очередной слабый король, сын его еще совсем ребенок, и, если король умрет, люди, скорее всего, сделают новым королем его брата. Нам это на руку.
– Почему?
– Потому что брат его тоже слабак. Его зовут Альфред.
Альфред. Я впервые услышал имя Альфреда Уэссекского, и ничто во мне не встрепенулось. Да и с чего бы?
– Альфред, – продолжал Рагнар насмешливо. – Все, о чем он думает, как бы поиметь очередную девчонку, и это хорошо! Только не передавай Сигрид мои слова – но нет ничего дурного в том, чтобы обнажить свой клинок, когда подворачивается такая возможность. Только Альфред половину времени проводит за этим занятием, а вторую половину просит своего бога простить ему грех. Как бог может возражать против хорошего соития?
– А откуда ты знаешь, что Альфред так делает? – спросил я.
– Шпионы, Утред, шпионы. Чаще всего – купцы. Они болтают с людьми в Уэссексе, поэтому мы знаем все об Этельреде и его брате Альфреде. А еще Альфред почти всегда болен.
Рагнар помолчал, наверное задумавшись о своем младшем сыне, который тоже сейчас болел.
– Слабый род, – продолжал он. – Англосаксам стоило бы избавиться от них и посадить на трон настоящего человека, но они этого не сделают, и, когда Уэссекс падет, Англии не станет.
– А вдруг они найдут сильного короля? – спросил я.
– Не найдут, – уверенно ответил Рагнар. – В Дании короли – сильные люди, а если их сыновья оказываются слабыми, королем становится отпрыск другого рода. Но в Англии думают, будто трон выходит у женщины между ног. Вот и слабак вроде Альфреда стал королем только потому, что его отец был королем.
– У вас в Дании тоже есть короли?
– С дюжину. Я и сам мог бы называться королем, если бы захотел, только Ивару и Уббе это может не понравиться, а с ними приходится считаться.
Я ехал молча, прислушиваясь к топоту конских копыт и хрусту снега, и размышлял о словах Рагнара, что больше не будет Англии, что земли ее станут датскими.
– А что будет со мной? – наконец спросил я.
– С тобой? – Он удивился такому вопросу. – С тобой, Утред, будет то, что ты сам сотворишь. Ты вырастешь, научишься владеть мечом, узнаешь, как сражаться в клине, научишься грести, восхвалять богов, а потом будешь использовать эти знания себе на благо или во вред.
– Я хочу получить Беббанбург, – сказал я.
– Тогда ты должен его взять. Возможно, я помогу тебе, но не теперь. Прежде мы должны отправиться на юг, а до того, как мы отправимся на юг, мы должны убедить Одина принять нашу сторону.
Я все еще не понимал датской религии. Датчане относились к ней гораздо легкомысленнее, чем мы в Англии относились к своей. Правда, женщины их нередко молились, а время от времени после удачной охоты кто-нибудь посвящал богам добычу, прибивая окровавленную звериную голову над дверью: то был знак, что в доме состоится праздник в честь Тора или Одина. Но сам праздник, хоть и считался поклонением божеству, ничем не отличался от всех остальных пьянок.
Лучше всего мне запомнился праздник Йоль, потому что на нем появился Веланд. Он пришел в самый холодный день зимы, когда снег падал большими хлопьями, – пришел пешком, с мечом на поясе, с луком за плечами, в обносках, и почтительно встал на колени перед домом Рагнара. Сигрид почти силком затащила его в дом, накормила и дала эля, но, поев, он все равно вышел на снег, чтобы там дожидаться Рагнара, охотившегося в холмах.
Веланд был похож на змею, таково было мое первое впечатление. Он напоминал дядю Эльфрика, худого, скользкого, себе на уме, и я невзлюбил его с первого взгляда. Но, увидев, как он распростерся в снегу перед приехавшим Рагнаром, я почувствовал еще и укол страха.
– Меня зовут Веланд, – сказал он, – я ищу господина.
– Ты немолод, – заметил Рагнар. – Почему же у тебя нет господина?
– Он погиб, когда корабль его утонул.
– Кто он был?
– Снорри, господин.
– Который Снорри?
– Сын Эрика, сына Гримма, из Бирки.
– А ты, значит, не утонул? – сказал Рагнар, спешившись и отдав мне поводья.
– Я тогда был на берегу, господин. Я болел.
– Чей ты? Какого рода?
– Я сын Годфреда, господин, из Хайтабу.
– Хайтабу! – сморщился Рагнар. – Торговец?
– Я воин, господин.
– Почему ты пришел ко мне?
Веланд пожал плечами.
– Говорят, ты хороший хозяин, даришь браслеты, но если прогонишь меня, я пойду к кому-нибудь другому.
– И ты умеешь пользоваться своим мечом, Веланд, сын Готфреда?
– Как женщина умеет пользоваться своим языком, господин.
– Неужто так хорошо? – спросил Рагнар, словно не в силах сдержать насмешку.
Он разрешил Веланду остаться, отправив в Сюннигтвайт найти пристанище; когда же я сказал, что мне не нравится Веланд, Рагнар пожал плечами и ответил, что чужака нужно поддержать. Мы тогда сидели дома, почти угорев от дыма, вившегося под балками.
– Нет ничего хуже, Утред, чем не иметь господина, – сказал Рагнар. – Дающего браслеты, – прибавил он, тронув собственные украшения.
– Я не верю ему, – заметила Сигрид, лепившая булочки у очага. Рорик уже выздоровел и помогал ей, а Тайра, как обычно, пряла. – Мне кажется, он изгой, – добавила Сигрид.
– Может быть, – согласился Рагнар, – но моему кораблю все равно, кто сидит на веслах.
Он потянулся за готовой булочкой и получил по рукам от Сигрид, которая сказала, что эти булочки специально для Йоля.
Праздник Йоль был самым главным праздником в году: целая неделя угощений, эля, меда, поединков, смеха и пьяных, блюющих на снег. Люди Рагнара съехались в Сюннигтвайт, где устраивали конские состязания, боролись, соревновались в метании копья, топора и камней.
А еще было мое любимое состязание – перетягивание каната, когда мужчины и мальчишки разбивались на две группы, стараясь затащить соперников в ледяной ручей. Я заметил, пока боролся с мальчиком на год старше меня, что Веланд за мной следит. Теперь Веланд выглядел гораздо приличнее, не носил больше лохмотьев, а носил плащ на лисьем меху.
В тот Йоль я впервые напился – так, что меня не слушались ноги. Я лежал и стонал, потому что ужасно болела голова. Рагнар при виде этого взревел от смеха и заставил меня пить мед до тех пор, пока меня не стошнило.
Само собой, Рагнар выиграл состязание питухов, а Равн прочитал длинный стих о некоем древнем герое, убившем чудовище, а потом убившем и мать этого чудовища, которая была еще страшнее сына, но я был слишком пьян и почти ничего не запомнил.
После празднования Йоля я узнал кое-что новое о датчанах и их богах. Рагнар приказал выкопать огромную яму на поляне в лесу за домом. Мы с Рориком помогали копать: рубили топором корни и оттаскивали землю. Рагнар требовал рыть все глубже и глубже и успокоился только тогда, когда, встав на дно ямы, ничего из нее не увидел. В эту яму, рядом с которой возвышался курган вынутой земли, вел пологий скат.
На следующую ночь мужчины из дружины Рагнара, одевшись и вооружившись, словно на войну, и не взяв с собой женщин, отправились к яме. Мы, мальчишки, несли факелы, пламя которых трепетало под деревьями; дрожащие тени поглощала тьма.
Слепой Равн ждал в яме, стоя напротив спуска и нараспев восхваляя Одина. Время тянулось и тянулось; слова, резкие и ритмичные, словно удары барабана, описывали, как великий бог сотворил мир из тела великана Имира, как забросил на небо солнце и луну, как гномы выковали в подземных мастерских его копье Гунгнир – величайшее оружие на свете. Пока длился рассказ, люди продолжали собираться у ямы. Они покачивались в ритме стиха, кто-то повторял отдельные фразы, и, признаюсь, я скучал не меньше, чем тогда, когда Беокка начинал бормотать на своей латыни. Поглядывая в лес, я наблюдал за тенями и гадал, кто там движется во мраке, и думал о скедугенганах.
Я часто вспоминал о скедугенганах, Движущихся Тенях. Впервые мне о них рассказал беббанбургский кузнец Элдвульф, велев ничего не говорить Беокке. Я и не говорил, а Элдвульф рассказывал мне, как до прихода Христа в Англию, давно, когда в Англии поклонялись Вотану и другим богам, все хорошо знали о Движущихся Тенях: почти невидимые, они молча блуждали по всей земле – таинственные существа, способные менять форму. Вот только что они были волками, а потом вдруг становились людьми или орлами… Они не были ни живыми, ни мертвыми, а просто тварями из мира теней, ночными охотниками.
Я смотрел на темные деревья, и мне хотелось, чтобы там, в тени, таились скедугенганы – существа, о которых знаю только я; сила, которой испугаются датчане и которая вернет мне Беббанбург, столь же могущественная, как магия, даровавшая победу датчанам.
Конечно, то были просто детские мечты. Когда ты мал и слаб, ты мечтаешь об обладании волшебной силой, а когда становишься взрослым и могучим, заставляешь слабых мечтать о том же. Ребенком я жаждал силы скедугенганов. Я помню, какое волнение охватило меня той ночью, какое желание овладеть силой Движущихся Теней, – пока негромкое ржание не заставило меня снова обратить внимание на яму.
Люди у спуска расступились, и из темноты вышла странная процессия: жеребец, баран, собака, гусь, бык и кабан. Каждое животное вел воин Рагнара, а замыкал вереницу английский пленник, человек, работавший в полях, с такой же, как у животных, веревкой на шее.
Я узнал жеребца – лучшего коня Рагнара, огромного, черного, по имени Всполох. Рагнар любил этого коня, и все-таки Всполоха вместе с остальными животными принесли в ту ночь в жертву Одину.
Это сделал сам Рагнар.
Обнаженный до пояса – шрамы на его груди были ясно видны в свете пламени, – он убил животных топором, одного за другим. Всполох умер последним. Он выкатил глаза, показывая белки, когда его тянули по скату в яму, и упирался, напуганный запахом крови, стекающей по земляным склонам. Рагнар подошел к нему с лицом, мокрым от слез, поцеловал Всполоха в морду и убил одним верным и сильным ударом между глаз. Жеребец упал, взбрыкнув ногами, и мгновенно умер.
В заключение умер человек, это было не так волнующе, как смерть коня. Стоя в кровавом месиве, Рагнар поднял окровавленный топор к небу и прокричал:
– Один!
– Один! – эхом ответили все мужчины, потрясая копьями и мечами над дымящейся ямой.
– Один! – прокричали они снова, и тут я увидел Веланда-змею, глядящего на меня с другой стороны освещенной факелами кровавой ямы.
Все тела вытащили и подвесили на деревьях. Кровь жертв досталась обитателям подземного мира, а их плоть – богам наверху. Потом мы засы́пали яму, сплясали на ней, чтобы утрамбовать землю, и по кругу пошли фляги с элем и меха с медом. Мы пили под висящими тушами и призывали Одина, грозного бога, потому что Рагнар с дружиной отправлялся в поход.
Я подумал о клинках мечей над кровавой ямой, подумал о пирующем на трупах боге, который должен благословить этих людей, и понял, что вся Англия падет, если не найдет столь же сильного волшебства, как магия этих могучих людей. Мне было всего десять лет, но в ту ночь я понял, кем стану.
Я присоединюсь к скедугенганам и стану Движущейся Тенью.

Глава вторая

Весной 868 года, когда мне было одиннадцать, «Летучего змея» спустили на воду. На воду, но не в море – на реку. «Летучий змей» был судном Рагнара – прекрасный корабль с дубовой обшивкой, с резной змеиной головой на носу, с головой орла на корме и с треугольным медным флюгером, украшенным нарисованным черной краской вороном. Флюгер прикрепили на верхушку мачты, хотя она пока лежала на двух деревянных подпорках на дне длинного корабля.
Воины Рагнара гребли и пели, их раскрашенные щиты висели вдоль бортов. Гребцы пели о том, как могущественный Тор ловил ужасного Змея Мидгарда, кольцом опоясавшего землю, как змей заглотил крюк с насаженной на него бычьей головой и как великан Хюмир, испугавшись гигантского змея, перерезал снасть. То была славная история, и под ритм этой песни мы поднимались по реке Трент, притоку Хамбера, текущему из самого сердца Мерсии. Мы держали путь на юг, против течения, но путешествие оказалось легким и мирным: пригревало солнышко, берега реки были усыпаны цветами.
Часть дружины ехала верхом по восточному берегу, держась вровень с нами, а за нами шла флотилия кораблей с головами чудовищ. Армия Ивара Бескостного и Уббы Ужасного – войско северян, датских воинов, – шла в поход.
Вся Восточная Нортумбрия теперь принадлежала им, Западная Нортумбрия находилась в вассальной зависимости, а дальше они собирались завоевать Мерсию, королевство, лежащее в самом центре английских земель. Территория Мерсии простиралась на юг от реки Темез, отделявшей ее от Уэссекса; с запада королевство окаймляли горы, где жили валлийские племена, а на востоке оно граничило с полями и болотами Восточной Англии. Мерсия, хотя и не такая богатая, как Уэссекс, была богаче Нортумбрии, и река Трент вела в самое сердце королевства, а «Летучий змей» был наконечником датского копья, нацеленного в это сердце.
Рагнар хвастал, что «Летучий змей» пройдет не только по такой неглубокой речке, но и по луже, и почти не преувеличивал. Издалека корабль выглядел длинным, изящным, похожим на лезвие ножа, но с борта было видно, что от киля днище широко расходится в стороны и корабль не разрезает воду, как кинжал, а лежит на ней, словно пустая плошка. Даже когда на борту находилось человек сорок-пятьдесят с оружием, щитами, запасом провизии и эля, осадка оставалась небольшой. Время от времени длинный киль царапал по гравию, но мы следовали плавным изгибам реки, и глубины хватало. Поэтому мачту и сняли: проходя повороты, мы скользили под нависшими деревьями, и мачта могла бы за них зацепиться.
Мы с Рориком сидели на носу вместе с его дедом Равном, и наша работа заключалась в том, чтобы рассказывать старику обо всем, что мы видим. Это были в основном цветы, деревья, камыш, речные птицы и форель, отправляющаяся на нерест. Деревенские ласточки вернулись из теплых краев и носились над водой, а городские суетились по берегам, собирая глину для гнезд. Заливались певчие птицы, голуби ворковали в молодой листве, зловещие соколы безмолвно парили под рваными облаками. Вслед нам глядели лебеди, а порой мы видели детенышей выдры, играющих под бледными ивами: при нашем приближении зверьки с плеском уплывали. Иногда мы проходили мимо поселений – деревянных домиков, крытых соломой, но там уже никто не жил.
– Мерсия нас боится, – сказал Равн. Он распахнул свои белые слепые глаза навстречу ветру. – И правильно делает. Мы – воины.
– У них тоже есть воины, – возразил я.
Равн засмеялся.
– Думаю, воином у них можно назвать одного из трех, а то и меньше, а в нашей армии, Утред, каждый мужчина – воин. Тот, кто не хочет сражаться, сидит дома в Дании, возделывает землю, пасет овец, выходит в море за рыбой, но не поднимается на корабль, чтобы отправиться на войну. А в Англии? Всех заставляют идти на битву, но только у одного из трех или даже из четырех хватает духу сражаться. Остальные – просто земледельцы, которые мечтают удрать с поля боя. Мы здесь как волки в овечьем загоне.
«Смотри и учись», – велел мне отец, и я учился. Что еще делать мальчишке, у которого даже не начал ломаться голос? Только один из трех – воин; помни о Движущихся Тенях; опасайся удара из-под щита; река может стать дорогой, ведущей в центр королевства… Смотри и учись.
– И у них слабый король, – продолжал Равн. – Бургред, вот как его зовут, и у него кишка тонка для битвы. Конечно, он будет сражаться, ведь мы его к тому вынудим, и позовет на помощь друзей из Уэссекса, но в глубине своей жалкой души сознает, что проиграет.
– Откуда ты знаешь? – спросил Рорик.
Равн улыбнулся.
– Всю зиму, мальчик, наши торговцы провели в Мерсии. Продавали меха, янтарь, покупали железо и солод, а еще вели разговоры с местными и слушали. А потом вернулись и рассказали обо всем, что узнали.
«Перебить торговцев», – подумал я.
Почему я так подумал? Я любил Рагнара. Любил гораздо больше, чем своего отца. Я как пить дать должен был умереть, но Рагнар спас меня, баловал и относился ко мне как к сыну. Он называл меня датчанином, а мне нравились датчане, хотя уже тогда я понимал, что не стану одним из них. Я – Утред Беббанбургский, я помню крепость у моря, птиц, с криками летающих над волнами, буревестников, парящих над белыми барашками прибоя, тюленей на скалах, волны, разбивающиеся об утесы. Я помню людей той земли: они звали моего отца господином, но рассказывали ему о своей родне, говорили с ним, как с соседом. Все семьи, жившие на расстоянии дня пути от нас, были знакомы друг с другом.
Беббанбург был и оставался моим домом. Рагнар отдал бы мне крепость, если бы сумел ее взять, но тогда она принадлежала бы датчанам, а я стал бы всего лишь их наемником, олдерменом на привязи. Стал бы не лучше короля Эгберта – не короля, а дрессированной собачки на коротком поводке… К тому же то, что давали датчане, они же могли и забрать, поэтому я должен был вернуть Беббанбург собственными силами.
Знал ли я все это в одиннадцать лет? Наверное, кое-что знал. Это таилось в моем сердце, неоформленное, невысказанное, но твердое как кремень. Оно могло быть скрыто, наполовину забыто и нередко отвергнуто, но оно всегда оставалось там.
«От судьбы не уйдешь, – любил повторять Равн, – судьба правит всем». Он даже произносил это по-английски: «Wyrd biðful aræd».
– О чем ты думаешь? – спросил меня Рорик.
– Хорошо бы искупаться, – ответил я.
Весла поднимались и падали, «Летучий змей» шел по реке к Мерсии.

* * *

На следующий день нас встретил небольшой отряд. Мерсийцы перегородили русло поваленными деревьями. Они не до конца перекрыли реку, но гребцам было бы трудно провести корабль через узкий проток между торчащими ветками. Мерсийцев явилось около сотни: два десятка лучников и воинов с копьями ждали у завала, готовые перебить наших гребцов, остальные выстроились «стеной щитов» на восточном берегу. Рагнар засмеялся при виде этого, и я узнал кое-что новое: датчане радуются предстоящей битве. Рагнар вопил от восторга, налегая на рулевое весло и направляя корабль к берегу, шедшие за нами корабли тоже причалили, а всадники, ехавшие вровень с нами по берегу, спешились.
Я видел с носа «Летучего змея», как команды в спешке выскочили на берег, натягивая кольчуги и кожаные нагрудники. А что видели мерсийцы? Они видели молодых людей со всклокоченными волосами, растрепанными бородами и жадными взорами. Людей, бросающихся в битву, словно в любовные объятия. Если датчане не имели возможности драться с врагом, они дрались между собой. У многих не было ничего, кроме чудовищной гордости, боевых шрамов и отлично заточенных мечей, но со всем этим они могли получить все, что пожелали бы.
Мерсийская «стена» не выстояла даже до начала битвы. Увидев, что врагов больше, мерсийцы пустились наутек под насмешливое улюлюканье воинов Рагнара, которые после поснимали кольчуги и нагрудники и с помощью топоров и сыромятных ремней разобрали завал. Понадобилось несколько часов, чтобы убрать деревья, а затем мы снова двинулись в путь.
Вечером корабли пристали к берегу, датчане развели костры и выставили часовых. Все спали с оружием, но никто нас не потревожил, и, продолжив путь на заре, мы скоро добрались до города с толстыми земляными стенами и высоким частоколом. Рагнар предположил, что в этом поселении мало воинов, а на стенах их вообще не было видно, поэтому он снова направил корабль к берегу и повел отряд к городу.
Земляной вал и деревянный частокол оказались в хорошем состоянии, и Рагнар пришел в восторг, решив, что весь гарнизон ушел к реке с нами сражаться, а не отсиживается за надежной стеной. Но оказалось, что мерсийские воины уже далеко – они бежали на юг, оставив ворота открытыми. Дюжина городских жителей стояли на коленях перед деревянной аркой, простирая к нам руки в мольбе о пощаде; трое из них оказались монахами, склонившими головы с тонзурами.
– Ненавижу монахов, – бодро сообщил Рагнар.
Он держал в руке меч, Сокрушитель Сердец, и при этих словах со свистом рассек клинком воздух.
– Почему? – спросил я.
– Монахи – как муравьи, – ответил он. – Черные, ползающие без толку туда-сюда. Ненавижу. Поговори с ними от моего имени, Утред. Спроси, что это за место?
Я спросил, и оказалось, что перед нами город Гегнесбург.
– Скажи им, – велел Рагнар, – что я – ярл Рагнар, по прозванию Бесстрашный, и я ем детей, когда мне не дают золота и серебра.
Я перевел. Коленопреклоненные люди подняли глаза на Рагнара. Тот стоял с распущенными волосами, а это всегда означало, что он в настроении убивать, – хотя жители этого и не знали. Воины Рагнара, ухмыляясь, выстроились за его спиной с топорами, мечами, копьями, щитами и боевыми молотами.
– Вся еда, какая есть, ваша, – перевел я ответ седобородого старика. – Только он говорит, что еды мало.
Рагнар улыбнулся, шагнул вперед и, все еще улыбаясь, махнул мечом, наполовину снеся старику голову. Я отскочил назад, не потому, что испугался, просто не хотел, чтобы кровь забрызгала мою одежду.
– Одним ртом меньше, – бодро сказал Рагнар. – А теперь спроси остальных, сколько у них еды.
Седобородый старик стал теперь краснобородым, он задыхался и корчился в агонии. Постепенно его конвульсии затихли, он просто лежал и, умирая, укоризненно смотрел мне в глаза. Никто из его товарищей не пытался ему помочь, все были слишком напуганы.
– Сколько у вас еды? – спросил я.
– Еда есть, господин, – сказал один из монахов.
– Сколько? – повторил я.
– Достаточно.
– Он говорит, еды достаточно, – перевел я Рагнару.
– Меч, – произнес Рагнар, – отличный способ, чтобы выяснить правду. А что есть у монахов в церкви? Сколько серебра?
Монах предложил, чтобы мы посмотрели сами, сказав, что можем забрать все, что найдем. Все, что мы найдем, будет нашим, все-все. Я перевел эти сбивчивые заверения, и Рагнар снова улыбнулся.
– Он говорит неправду, так?
– Разве? – удивился я.
– Он хочет, чтобы я сам посмотрел, потому что знает: я ничего не найду. Значит, они спрятали все свои богатства или увезли. Спроси, спрятали ли они серебро.
Я спросил, и монах покраснел.
– У нас бедная церковь, – сказал он, – никаких сокровищ.
Он смотрел широко раскрытыми глазами, пока я переводил ответ, а когда Рагнар шагнул вперед, попытался вскочить и бежать. Но Рагнар схватил монаха за рясу, и Сокрушитель Сердец перебил монаху позвоночник. Умирая, тот дергался, как выброшенная на берег рыба.
Серебро, разумеется, нашлось. Уцелевший монах сказал, где оно, и Рагнар вздохнул, вытирая меч о рясу мертвеца.
– Какие дураки, – произнес он грустно. – Они бы остались жить, если бы сразу сказали правду.
– А если бы у них действительно не было сокровищ? – спросил я.
– Тогда они сказали бы правду и умерли, – ответил Рагнар – это показалось ему забавным. – Что вообще делают монахи, не считая того, что укрывают от датчан сокровища? Это муравьи, оберегающие серебро. Найди их муравейник, раскопай – и станешь богачом.
Он перешагнул через свои жертвы.
Я был поражен тем, с какой легкостью Рагнар убил беззащитных людей, но Рагнар не уважал тех, кто раболепствует и лжет. Он ценил врага, который сражается, выказывая доблесть, но не тех, кто трусливо елозит, как убитые им у ворот Гегнесбурга, – такие люди не заслуживали даже презрения, они были для него хуже скотов.
Мы собрали провиант со всего Гегнесбурга, потом заставили монахов выкопать богатства. Сокровищ оказалось немного: две массивные серебряные чаши, три серебряных блюда, медное распятие с серебряным Христом, вырезанные из кости ангелы, поднимающиеся по лестнице, и мешок серебряных монет. Рагнар разделил монеты между своими воинами, затем мечом порубил на куски серебряные блюда и чаши и тоже раздал. В резной кости не было никакого проку, поэтому он просто разбил ее мечом.
– Странная религия, – сказал Рагнар. – Они поклоняются только одному богу?
– Одному, – ответил я, – но он делится на три.
Это ему понравилось.
– Ловкий ход, но бесполезный. У этого тройного бога есть и мать, верно?
– Мария, – ответил я, шагая за ним, пока он обследовал монастырь в поисках другой поживы.
– Интересно, она так и родила его тремя частями? – задумался он. – И как этого бога зовут?
– Не знаю.
Раньше я знал имя, потому что Беокка мне говорил, но не смог вспомнить.
– Трое вместе составляют Троицу, – продолжал я, – но это не имя бога. Обычно они зовут его просто Господь.
– Все равно что звать собаку собакой, – со смехом заявил Рагнар. – А кто такой Христос?
– Один из трех.
– Тот, который умер, да? А потом вернулся к жизни?
– Да, – сказал я и вдруг испугался, что христианский Бог наблюдает за мной и готовит мне ужасное наказание за грехи.
– Боги это могут, – с воодушевлением согласился Рагнар. – Умирать и воскресать. Они же боги.
Посмотрев на меня, он понял, что я боюсь, и потрепал по волосам.
– Не бойся, Утред, христианский бог здесь не властен.
– Правда?
– Конечно!
Он обыскал сарай на задворках монастыря, нашел хороший серп и сунул за пояс.
– Боги сражаются друг с другом! Это все знают. Посмотри на наших богов! Асы и ваны дрались, как коты, пока не помирились.
Асы и ваны были двумя ветвями рода датских богов и теперь населяли Асгард, хотя когда-то были злейшими врагами.
– Боги сражаются, – продолжал Рагнар серьезно, – и иногда побеждают, а иногда проигрывают. Христианский бог проигрывает – иначе почему мы здесь? Почему побеждаем? Боги вознаграждают нас, если мы проявляем к ним уважение, но христианский бог не помогает своим, так ведь? Они проливают перед ним реки слез, молятся ему, отдают ему свое серебро, а мы приходим и уничтожаем их! У них жалкий бог. Если бы он обладал настоящей силой, нас бы здесь не было, верно?
Это показалось мне логичным. Какой толк поклоняться божеству, если оно тебе не помогает? Нельзя было отрицать, что приверженцы Одина и Тора побеждают, и я суеверно держался за молот Тора, висевший у меня на шее, пока мы возвращались на «Летучий змей».
Мы оставили Гегнесбург разграбленным, его народ рыдающим, амбары опустошенными, и, когда гребли дальше по широкой реке, наш корабль был нагружен зерном, хлебом, солониной и копченой рыбой.
Позже, много позже, я узнал, что Эльсвит, жена Альфреда, родом из Гегнесбурга. Местный олдермен, побоявшийся с нами сражаться, был ее отцом; королева выросла в этом городе и постоянно сетовала, что после ее отъезда датчане разграбили Гегнесбург.
«Бог непременно покарает язычников, которые осквернили мой родной город!» – вечно восклицала она. Я счел за благо не упоминать, что сам был одним из тех язычников.
Мы закончили свой поход в городе, который назывался Снотенгахам – то есть «дом людей Снота». Это поселение было гораздо крупнее Гегнесбурга, но гарнизон его тоже бежал, а оставшиеся встретили датчан с горами провизии и серебра. У всадников было время донести досюда весть о гибели Гегнесбурга, поэтому большой город с крепкими стенами сдался без боя. Датчане всегда радовались, когда подобные вестники сообщали об их приближении.
Командам нескольких кораблей поручили охранять город, а остальные отправились обследовать окрестности. В первую очередь они добыли лошадей, и, когда у всех появились кони, отряды двинулись дальше, грабя, сжигая и разоряя.
– Мы здесь останемся, – сказал мне Рагнар.
– На все лето?
– До конца времен, Утред. Это теперь датская земля.
Еще ранней весной Ивар с Уббой отправили три корабля домой, в Данию, чтобы позвать сюда новых поселенцев, и теперь корабли начали один за другим возвращаться, привозя мужчин, женщин, детей. Вновь прибывшим было позволено занимать любые приглянувшиеся дома, кроме тех, что принадлежали мерсийским старейшинам, которые присягнули на верность датчанам. Один из присягнувших был епископом, молодым человеком по имени Этельбрид; он убеждал свою паству, что датчан послал Бог. Епископ ни разу не объяснил, зачем Бог это сделал, – возможно, не знал и сам. Но в результате этих проповедей его жена и дети остались живы, его дом уцелел, а церкви даже оставили одну серебряную чашу для причастия. Правда, Ивар настоял, чтобы сыновья Этельбрида, близнецы, остались в заложниках на тот случай, если Бог переменит свое мнение насчет датчан.
Рагнар, как и другие вожди датчан, постоянно разъезжал по окрестностям в поисках провизии и любил, чтобы я ездил вместе с ним в качестве переводчика.
Шли дни, и мы все чаще слышали, что огромная армия Мерсии собирается на юге, в крепости Ледекестр, которую Рагнар считал самой лучшей крепостью Мерсии. Ее выстроили римляне, умевшие строить лучше, чем кто-либо в наши дни. В этой крепости Бургред, король Мерсии, собирал войско, вот почему Рагнар так заботился о пополнении наших припасов.
– Они будут нас осаждать, – сказал он, – но мы победим, и Ледекестр станет нашим, как и вся Мерсия.
Он говорил совершенно спокойно, словно не допускал возможности поражения.
Пока я ездил с Рагнаром, Рорик оставался в городе: он снова был болен, его мучили спазмы в животе, такие жестокие, что иногда он разражался бессильными слезами. По ночам его тошнило, он стал бледным, и единственное облегчение ему приносили травяные отвары, которые готовила пожилая служанка епископа. Рагнар переживал за Рорика, но был рад, что мы с его сыном такие хорошие друзья. Рорик не обижался на привязанность отца ко мне и не ревновал. Он знал: со временем Рагнар отвоюет для меня Беббанбург и я вернусь в свою вотчину. Предполагалось, что я останусь другом датчан и Беббанбург станет их оплотом. Я стану ярлом Утредом, Рорик и его старший брат будут владеть соседними землями, а Рагнар сделается крупным правителем, за спиной которого будут его сыновья и Беббанбург. Все мы будем датчанами, и Один будет улыбаться нам, и мир будет вертеться до самой последней битвы, когда боги сразятся с чудовищами. Армия мертвецов выйдет тогда из Валгаллы, из подземного мира вырвутся чудища, и пламя поглотит древо жизни Иггдрасиль. Одним словом, все останется неизменным до самого конца света. Так думал Рорик, и так, без сомнения, думал сам Рагнар. А Равн говорил: «Судьба правит всем».
В разгар лета стало известно, что мерсийская армия наконец-то выступила и король Этельред Уэссекский ведет свое войско в помощь Бургреду. Нам предстояло столкнуться с двумя из трех уцелевших английских королевств. Мы прекратили вылазки по деревням и подготовили Снотенгахам к неминуемой осаде, укрепив частокол на земляном валу и углубив ров под стеной. Мы вытащили корабли на берег, подальше от городских стен, чтобы они не загорелись случайно от зажигательных стрел, а с домов под городской стеной сняли соломенные крыши.
Ивар с Уббой решили держать осаду. Они считали, что надо суметь удержать то, что уже захвачено, а если мы захватим столько земель, что у нас не останется сил на оборону, датское войско рассеется и будет перебито по частям. Лучше, решили они, позволить врагу подойти и попытаться взять Снотенгахам.
Враги пришли, когда зацвели маки. Сначала появились мерсийские лазутчики, небольшой конный отряд, осторожно обогнувший город, а в полдень потянулись пехотинцы Бургреда – отряд за отрядом, с копьями, топорами, мечами, серпами и косами. Они встали лагерем на почтительном расстоянии от стены и соорудили из веток и дерна нечто вроде городка, раскинувшегося по лугам и невысоким холмикам.
Снотенгахам стоял на северном берегу Трента, то есть река отделяла город от остального королевства; но армия пришла с запада и пересекла Трент южнее Снотенгахама. Часть войска осталась на южном берегу, чтобы мы не могли перейти реку и отправиться на поиски провианта. Это означало, что остальное войско полностью окружило нас, но англичане не делали попыток атаковать. Мерсийцы ждали прибытия западных саксов, и в первую неделю осады единственным событием стала вылазка горстки лучников Бургреда: они подползли к стене и выпустили в нас несколько стрел, которые застряли в частоколе, став похожими на жердочки для птиц. Проявив таким образом свою воинственность, мерсийцы занялись укреплением лагеря, огородив его валом из срубленных деревьев и кустов терновника.
– Они опасаются, что мы совершим вылазку и перебьем всех, – сказал Рагнар, – поэтому будут сидеть за завалом в надежде уморить нас голодом.
– И у них получится? – спросил я.
– Они не уморили бы даже мышь в пустом горшке, – жизнерадостно заверил Рагнар.
Его щит висел на внешней стороне частокола – один из двенадцати сотен ярко раскрашенных щитов, выставленных на всеобщее обозрение. У нас не имелось двенадцати сотен воинов, но почти у всех датчан было по нескольку щитов, и они вывешивали их на стены, чтобы враг подсчитал, сколько человек в гарнизоне. Военачальники датчан укрепили на стенах свои знамена, среди них – флаг Уббы с вороном и орлиное крыло Рагнара. Флаг Уббы представлял собой треугольник из белой материи, обшитой белыми кисточками, на нем изображался ворон с раскинутыми крыльями. Знамя же Рагнара было настоящим орлиным крылом, прибитым к шесту: оно так истрепалось, что Рагнар обещал золотой браслет тому, кто принесет ему новое крыло.
– Если они хотят, чтобы нас здесь не было, – заявил Рагнар, – им надо перейти в наступление, причем в ближайшие три недели, пока их воины не разбежались по домам убирать урожай.
Но вместо того чтобы атаковать, мерсийцы пытались изгнать нас из Снотенгахама молитвами. Десяток священников, в рясах и с деревянными крестами, а за ними двадцать монахов со священными знаменами с изображением святых выступили из-за изгороди лагеря и прошли вереницей на расстоянии чуть больше полета стрелы. Один из священников кропил святой водой, через каждые несколько шагов все останавливались и призывали на наши головы проклятия.
В тот день на помощь Бургреду прибыло войско западных саксов: жена Бургреда была сестрой Альфреда и Этельреда, короля Уэссекса. В тот же день я впервые увидел на флаге уэссекского дракона. На огромном полотнище из тяжелой зеленой материи белый дракон выдыхал огонь; знаменосец мчался галопом к священникам, и дракон летел вслед за ним.
– Настанет и твой черед, – ровным голосом проговорил Рагнар, обращаясь к дракону.
– Когда?
– Это знают только боги. – Рагнар все еще рассматривал знамя. – В этом году надо покончить с Мерсией, а потом мы отправимся в Восточную Англию и в Уэссекс. Захватить все земли и сокровища Англии – каково, Утред? За три года? За четыре? Хотя для этого потребуются еще корабли.
Он имел в виду команды кораблей – датчан с мечами и щитами.
– А почему бы не пойти на север? – спросил я.
– В Далриаду и Пиктландию? – захохотал он. – Там ничего нет, Утред, только голые скалы, голые поля и голые задницы. Там не лучше, чем у нас дома.
Рагнар кивнул на вражеский лагерь.
– А здесь хорошая земля. Богатая и просторная. Здесь можно растить детей. Здесь можно вырасти сильным.
Он умолк, когда из вражеского лагеря выехала группа всадников и устремилась за знаменосцем с драконом. Даже издалека было ясно, что это не простые люди: они ехали на великолепных лошадях, под темными красными плащами сверкали кольчуги.
– Король Уэссекса, – догадался Рагнар.
– Этельред?
– Наверное, он. Ну, теперь посмотрим.
– Что посмотрим?
– Из какого теста сделаны эти западные саксы. Мерсийцы не стали атаковать, посмотрим, окажутся ли люди Этельреда лучше. На заре, Утред, – вот когда они должны напасть. Пойти прямо на нас, приставить лестницы к стене, пожертвовать несколькими воинами, зато дать возможность остальным нас перерезать.
Он засмеялся.
– Так поступил бы я, но этот?
Рагнар презрительно плюнул.
Должно быть, Убба и Ивар рассуждали точно так же: они отправили двух человек следить за объединенной армией мерсийцев и англосаксов, чтобы выяснить, мастерят ли враги лестницы. Предполагалось, что ночью два лазутчика обогнут лагерь противника и найдут место, с которого можно будет все хорошо рассмотреть, но их каким-то образом заметили и схватили. Датчан вывели в поле перед городской стеной и заставили опуститься на колени со связанными за спиной руками. За ними стоял высокий англичанин с обнаженным мечом. Я видел, как он ткнул в спину одного из датчан, а когда тот поднял голову, взмахнул мечом. Точно так же умер второй разведчик, оба тела оставили на поживу воронам.
– Свиньи, – сказал Рагнар.
Ивар с Уббой тоже наблюдали за казнью.
Я редко видел братьев. Убба обычно сидел дома, Ивара же, похожего на тощее привидение, можно было видеть чаще: он обходил стены на заре и в сумерках, разглядывая врагов. Он редко подавал голос, но теперь что-то горячо говорил Рагнару, указывая рукой на зеленые поля за рекой. Ивар вечно насмешничал, но Рагнар не обижался.
– Он злится, – сказал он мне позже. – Ему нужно выяснить, собираются ли нас атаковать, и он хочет, чтобы кто-нибудь из моих людей отправился следить за лагерем, но после того, что случилось… – Он кивнул на два обезглавленных тела в поле. – Может, мне пойти самому?
– Они будут ждать появления новых лазутчиков, – ответил я.
Мне не хотелось, чтобы Рагнар тоже валялся под городской стеной.
– Вождь должен вести за собой людей, – сказал Рагнар. – Нельзя требовать, чтобы другие рисковали жизнью, если сам не готов рискнуть своей.
– Давай я пойду, – предложил я.
Он засмеялся.
– Какой же вождь поручит мужскую работу мальчишке?
– Я англичанин, – проговорил я. – Они не станут подозревать английского мальчишку.
Рагнар улыбнулся.
– Если ты англичанин, откуда нам знать, скажешь ли ты правду, когда вернешься?
Я схватился за молот Тора.
– Я скажу правду, – заверил я. – Клянусь. К тому же я теперь датчанин! Ты сам говорил! Ты говорил, что я датчанин!
Рагнар посерьезнел и опустился на колени, чтобы заглянуть мне в лицо.
– Ты правда датчанин? – спросил он.
– Я – датчанин, – повторил я – и в тот момент не лгал.
Иногда я не сомневался, что я нортумбриец, тайно бродящий тенью среди датчан, но на самом деле был в смятении. Я любил Рагнара как отца, обожал Равна, боролся, играл, состязался с Рориком, когда тот бывал здоров, и все они считали меня своим. Я просто был выходцем из другого племени. Существовало три главных племени северян: датчане, норвежцы и шведы. Рагнар говорил, что есть и другие, например геты, но не мог сказать, чем именно племена северян отличаются от прочих. А вот сейчас он вдруг засомневался во мне.
– Я датчанин, – настаивал я. – И кто сгодится лучше меня? Я же говорю на их языке!
– Ты еще мальчик, – ответил Рагнар, и я подумал, что он откажет мне, но ему начинала нравиться эта затея. – Никто не станет подозревать мальчика, – продолжил он.
Некоторое время Рагнар пристально смотрел на меня, потом поднялся и бросил взгляд на обезглавленные тела. На отрубленных головах сидели вороны.
– Ты уверен, Утред?
– Уверен.
– Пойду спрошу братьев.
Он так и сделал, и, должно быть, Ивар и Убба согласились, потому что мне разрешили пойти.
Когда стемнело, ворота открыли, и я выскользнул в ночь.
«Наконец-то, – подумалось мне, – я стал Движущейся Тенью!»
Но на самом деле задание не требовало сверхъестественных способностей, потому что лагерные костры мерсийцев и англосаксов освещали мне путь.
Рагнар посоветовал обогнуть главный лагерь и выяснить, нет ли способа зайти сзади, но вместо этого я отправился прямиком к ближайшим кострам за поваленными деревьями, служившими англичанам защитной стеной. За этим темным заслоном виднелись тени часовых вокруг лагеря.
Я волновался. Многие месяцы я тешил себя мыслью о скедугенганах и вот стал одним из них, но в темноте рядом с обезглавленными телами мое воображение рисовало в таком же виде меня самого.
Зачем я это делаю? В глубине души я знал, что могу прийти в лагерь, сказать, кто я такой, и попросить защиты у Бургреда или Этельреда, но я говорил Рагнару правду. Я вернусь и расскажу, что видел. Я дал клятву, а клятва – серьезная вещь для мальчишки, особенно подкрепленная угрозой божественной расплаты. Однажды придет время решать, с кем я, но это время пока не наступило, и я полз через темное поле, ощущая себя маленьким и жалким; сердце часто колотилось в груди, душа трепетала от важности задания.
На полпути к вражескому лагерю я вдруг ощутил, как волосы на моем затылке зашевелились. Мне показалось, будто за мной следят; я развернулся, прислушался, присмотрелся, но не увидел ничего, кроме темных теней в ночи. Как заяц, метнулся я в сторону и снова прислушался: на этот раз кто-то точно шагал по траве.
Я ждал, всматривался, но ничего не увидел и пополз дальше, пока не добрался до заграждения. Снова подождал, не услышал сзади ничего – и решил, что мне почудилось.
Я тревожился, а вдруг не смогу перебраться через мерсийский завал, но беспокойство оказалось напрасным: мальчишке раз плюнуть пробраться между ветвями большого поваленного дерева. И я это сделал медленно и беззвучно и побежал в лагерь, где меня почти сразу остановил часовой.
– Ты кто? – зарычал он.
Я увидел, как блестит в свете костра нацеленное прямо на меня копье.
– Осберт, – назвал я свое прежнее имя.
– Ребенок? – присмотревшись, изумился он.
– Ходил попи́сать.
– Какого черта, почему бы тебе не делать это рядом со своей палаткой?
– Хозяин не велит.
– Кто твой хозяин?
Копье опустилось, часовой разглядывал меня в неровном свете костра.
– Беокка, – сказал я.
То было первое имя, пришедшее мне на ум.
– Священник?
Я удивился и засомневался, но потом кивнул, и это убедило часового.
– Так возвращайся к нему, – велел он.
– Я заблудился.
– И нужно было идти писать рядом с моим постом! – возмутился он, затем махнул рукой. – Тебе туда.
И я открыто пошел через лагерь, мимо костров, мимо небольших шалашей, в которых храпели воины. На меня гавкнула пара собак. Заржали лошади. Где-то звучала флейта и пел мягкий женский голос. Искры летели от догорающих костров.
Часовой указал мне туда, где стояли западные саксы: я догадался, что это именно они, потому что над большой палаткой, освещенной огромным костром, развевалось знамя с драконом. За неимением лучшего я пошел к той палатке. Я высматривал лестницы, но ничего не увидел.
В одном из шалашей плакал ребенок, в другом стонала женщина, несколько человек пели у костра. Один из них увидел меня и окликнул, но, когда понял, что я просто мальчишка, махнул рукой, веля проходить.
Я был уже недалеко от большого костра, который горел перед входом в палатку с драконом. Обогнув ее, я нырнул в темноту за палаткой, подсвеченной изнутри свечами или лампой. Два воина стояли перед входом, изнутри слышались голоса, но никто не заметил, как я скользнул в темень, все еще высматривая лестницы. Рагнар сказал, что их сложат кучей либо в самом центре лагеря, либо с краю, но я ничего не увидел. Зато услышал рыдания.
Скрытый от света костра, я стоял позади большой палатки и, судя по вони, рядом с отхожим местом. Осторожно выглянув, я увидел на открытом месте между кучей дров и палаткой рыдающего коленопреклоненного человека: он молился и время от времени бил себя в грудь кулаками. Я был поражен и даже напуган, но все-таки лег на живот и пополз в темноте, как змея, чтобы рассмотреть все поближе.
Человек стонал, словно от боли, и воздевал руки к небу, а потом тянул вперед, будто молясь земле.
– Пощади меня, Господи, – услышал я его слова, – пощади. Я грешен.
Потом его стошнило, хотя непохоже было, чтобы он был пьян. После того как его вывернуло, он снова застонал. Я успел лишь заметить, что человек этот молод, – и тут полог палатки поднялся и свет свечей залил поляну.
Я замер, одеревенел, как бревно. Человек, который так убивался, действительно оказался молодым, а поднял полог, к моему изумлению, отец Беокка. Во время разговора с часовым я решил, что по случайному совпадению на свете оказалось два священника с таким именем, но то было вовсе не совпадением. Я действительно видел рыжего косоглазого Беокку здесь, в Мерсии.
– Мой господин, – окликнул Беокка.
Он отпустил полог, и молодого человека снова накрыла тень.
– Я грешен, отец, – сказал тот и перестал рыдать. Возможно, ему не хотелось, чтобы Беокка стал свидетелем его слабости, но голос кающегося был полон скорби. – Я ужасный грешник.
– Все мы грешники, господин.
– Ужасный грешник, – повторил молодой человек, не обращая внимания на утешения Беокки. – А ведь я женат!
– Спасение приходит через раскаяние, господин.
– Тогда, видит Господь, я заслуживаю прощения, потому что раскаяние мое до самых небес. – Он поднял голову к звездам. – Плоть, отец, – застонал он, – плоть!
Беокка пошел в мою сторону, потом остановился и развернулся. Он мог бы сейчас дотронуться до меня, но понятия не имел, что я здесь.
– Бог посылает искушения, чтобы нас испытать, – тихо проговорил он.
– Бог посылает женщин, чтобы нас испытать, – хрипло отозвался молодой человек, – а если мы не выдерживаем испытаний, шлет датчан, чтобы покарать нас за грехопадение.
– Пути Его неисповедимы, – ответил Беокка, – в том нет сомнений.
Юноша, все еще стоя на коленях, склонил голову.
– Мне не следовало жениться, святой отец. Мне нужно было посвятить себя служению церкви. Уйти в монастырь.
– Господь обрел бы в вас преданного слугу, мой господин, но Он избрал для вас иную судьбу. Если ваш брат умрет…
– Упаси Господь! Какой из меня король!
– Ниспосланный Богом, мой господин.
«Так это и есть Альфред», – понял я. Тогда я впервые увидел его и услышал его голос, хотя Альфред об этом так никогда и не узнал. Я лежал в траве и слушал, как Беокка советует принцу противиться искушению. Кажется, Альфред соблазнил служанку, и сразу после этого его настигла физическая болезнь и то, что он назвал «душевной мукой».
– Вам следует, – говорил Беокка, – взять эту девушку к себе на службу.
– Нет! – запротестовал Альфред.
В палатке зазвучала арфа, и оба они смолкли, прислушиваясь к музыке, потом Беокка склонился над несчастным принцем и положил руку ему на плечо.
– Возьмите девушку к себе на службу, – повторил Беокка, – и сопротивляйтесь. Пройдите это испытание перед Господом, чтобы Он увидел вашу силу, и Он вознаградит вас. Благодарите Господа за ниспосланное вам искушение, восхвалите за то, что сумели искушение преодолеть.
– Господь покарает меня, – горько произнес Альфред. – Я поклялся, что больше не стану так поступать. Только не после Осферта.
Осферт? Это имя мне ничего не говорило. Только позже я узнал, что Осферт – незаконный сын Альфреда, рожденный очередной служанкой.
– Я молил спасти меня от искушения, – продолжал Альфред, – молил о том, чтобы боль пронзила меня как предупреждение и пересилила желание. Господь в своей милости послал мне боль, но я все равно жажду. Я самый презренный из грешников.
– Все мы грешники, – сказал Беокка, по-прежнему утешающе сжимая плечо Альфреда. – Все мы падшие пред лицом Господа нашего.
– Но никто не пал так низко, как я, – простонал Альфред.
– Бог видит ваше раскаяние и возвысит вас. Молите об искушении, – горячо продолжал Беокка, – молите о нем, преодолейте его и потом вознесите хвалу Господу. И Бог вас вознаградит, господин, Он вознаградит вас.
– Прогонит датчан? – горько спросил Альфред.
– Прогонит, мой господин, непременно.
– Но этого не случится, если мы будем сидеть и ждать, – вдруг заявил Альфред так жестко, что Беокка отшатнулся. Альфред встал, нависнув над священником. – Мы должны атаковать!
– Бургред знает, что делает, – успокаивающе сказал Беокка, – и ваш брат тоже. Язычники умрут с голоду, мой господин, если будет на то воля Бога.
Я получил ответ на свой вопрос: англичане не собираются нападать, а надеются взять Снотенгахам измором.
Но я не осмелился сразу отправиться с этим ответом в город, потому что Альфред и Беокка были совсем близко. Поэтому я ждал и слушал, как Беокка молится вместе с принцем. Когда же Альфред успокоился, они оба вернулись к палатке и вошли внутрь.
А я отправился обратно. На дорогу ушло много времени, но никто меня не заметил. В ту ночь я был настоящим скедугенганом, брел в темноте, как призрак, крадучись пробирался к городу, пока до него не осталась сотня шагов, а тогда пустился бегом. Я выкрикнул имя Рагнара, ворота со скрипом открылись, и я оказался в Снотенгахаме.
Когда солнце встало, Рагнар отвел меня к Уббе. К моему изумлению, там же оказался и Веланд. Веланд-змея, который хмуро поглядел на меня, хотя и не так хмуро, как угрюмый Убба.
– И что именно ты сделал? – прорычал Убба.
– Лестниц я не видел… – начал я.
– Что ты сделал? – повторил Убба.
И я рассказал все по порядку: как перешел поле, как мне показалось, будто меня преследуют, как я метался, словно заяц, как пролез через завал и говорил с часовым. В этом месте Убба прервал меня и обратился к Веланду.
– Так?
Веланд кивнул:
– Я видел его за поваленными деревьями, господин, слышал, как он с кем-то говорит.
Так это Веланд меня преследовал? Я посмотрел на Рагнара, и тот пожал плечами.
– Мой господин Убба хотел, чтобы пошел второй человек, – пояснил он, – и предложил Веланда.
Веланд улыбнулся мне – такой улыбкой дьявол мог одарить епископа, входящего в ад.
– Я не мог проникнуть за завал, господин, – сказал он Уббе.
– Но ты видел, как мальчик туда проник?
– И слышал, как он говорил с часовым, господин, хотя не знаю о чем.
– Ты видел лестницы? – спросил Убба Веланда.
– Нет, господин, но я всего лишь обошел вокруг заграждения.
Убба уставился на Веланда, отчего тот смутился и перевел хмурый взгляд на меня, тогда смутился и я.
– Итак, ты прошел за ограждение, – продолжал Убба, – и что ты видел?
Я рассказал, как увидел большую палатку, пересказал подслушанный разговор, поведал, как рыдал Альфред, потому что согрешил, как он хотел атаковать город и как священник заявил, что Бог уморит датчан голодом, если на то будет Его воля. Убба поверил мне: мальчишка, решил он, не смог бы придумать историю про девицу и принца.
К тому же мой рассказ показался ему забавным.
«Альфред, – думал я, – богомольный слабак, кающийся грешник, ничтожество».
Даже Убба улыбнулся, когда я описывал рыдающего принца и серьезного священника.
– Значит, лестниц нет? – спросил Убба.
– Я не видел ни одной, господин.
Он обратил ко мне свою страшную бородатую физиономию, затем, к моему изумлению, снял один из браслетов и кинул мне.
– Ты был прав, – сказал Убба Рагнару. – Он датчанин.
– Он хороший парень, – ответил Рагнар.
– Иногда и приблудная дворняжка приносит пользу, – проговорил Убба, затем сделал знак старику, сидящему на стуле в углу.
Старика звали Сторри; как и Равн, он был скальдом, а еще колдуном. Убба не делал ничего без его совета. И вот этот Сторри молча взял пригоршню белых палочек, каждая длиной в ладонь, вытянул руку низко над полом, пробормотал молитву Одину и разжал пальцы. Палочки с тихим стуком упали, и Сторри нагнулся, вглядываясь в получившийся узор.
То были руны. Многие датчане спрашивали совета у рун, но Сторри особенно славился уменьем их читать, а Убба был ужасно суеверен и ничего не предпринимал, не убедившись, что боги на его стороне.
– Ну что? – нетерпеливо спросил он.
Сторри ничего не ответил, он вглядывался в палочки, рассматривая буквы и образованный ими узор. Он обошел палочки кругом, все еще пристально их рассматривая, затем медленно кивнул.
– Лучше и быть не может, – сказал он.
– Мальчик сказал правду?
– Мальчик сказал правду, – ответил Сторри, – но руны говорят о сегодняшнем дне, а не о прошедшей ночи, и говорят мне, что все в порядке.
– Прекрасно. – Убба поднялся и снял с гвоздя меч. – Нет лестниц, значит нет атаки, – сказал он Рагнару. – Можно отправляться.
Они опасались, что англосаксы и мерсийцы пойдут на приступ, пока датчане будут за рекой. Южный берег плохо охранялся осаждающими, они лишь выставили там заслон, чтобы не допустить вылазок за провиантом через Трент.
В тот день Убба повел через реку шесть кораблей, и их экипажи атаковали мерсийцев. Руны не солгали: ни один датчанин не погиб, они добыли лошадей, оружие, доспехи и пленников.
Двадцать пленников.
Мерсийцы казнили двух наших воинов, а Убба убил двадцать англичан. Он сделал это на глазах у врагов, чтобы те видели месть. Обезглавленные тела сбросили в канаву под стеной, двадцать голов, насаженных на копья, выставили над северными воротами.
– На войне будь безжалостным, – сказал мне Рагнар.
– Зачем ты послал Веланда за мной следить? – обиженно спросил я.
– Потому что на этом настоял Убба.
– Потому что ты мне не доверяешь?
– Потому что Убба не доверяет никому, кроме Сторри, – ответил он. – А я тебе верю, Утред.
Птицы клевали головы над стеной Снотенгахама до тех пор, пока не остались только черепа с клочками волос, колышащимися под летним ветерком. Мерсийцы и западные саксы по-прежнему не нападали. Сияло солнце, река катила волны через город, а корабли стояли на берегу.
Равн, несмотря на слепоту, любил выходить на стену. Он задавал вопросы, а я описывал ему все, что видел. «Все по-прежнему, – обычно говорил я, – враги так и сидят за оградой из поваленных деревьев, над дальними холмами висят облачка, парит сокол, трава колышется под ветром, стайками летают стрижи… Все по-прежнему».
– Расскажи мне лучше о рунах, – однажды попросил я.
– Руны! – засмеялся Равн.
– Они помогают?
Он задумался:
– Если умеешь их читать, то да. Я хорошо читал руны, пока у меня были глаза.
– Значит, помогают! – с жаром откликнулся я.
Равн обвел рукой окрестности, которых не видел:
– Тут повсюду есть знаки, посланные богами, Утред. Если ты увидишь эти знаки, ты сумеешь понять, чего хотят боги. Руны тоже передают волю богов, но вот что я заметил…
Равн смолк, и мне пришлось уговаривать его продолжить. Наконец он вздохнул, словно зная, что не следует дальше говорить, но все-таки сказал:
– Знаки лучше читать умному человеку, а Сторри умен. Осмелюсь заметить, что и я не дурак.
Я не совсем понял, что он имеет в виду.
– Значит, Сторри никогда не ошибается?
– Сторри осторожен и не станет рисковать, а Уббе, хоть он того и не осознает, нравится именно это.
– Так руны – знаки богов?
– Ветер – знак бога, так же как и полет птицы, как падающее перо, как выпрыгнувшая из воды рыба, как форма облака, как тявканье лисицы. Все это знаки, но в итоге голоса богов раздаются в одном-единственном месте. – Он постучал меня по голове. – Здесь.
Я так ничего и не понял и в глубине души был разочарован.
– А я могу читать руны?
– Конечно, но будет разумнее подождать, пока ты подрастешь. Сколько тебе лет?
– Одиннадцать, – ответил я, поборов искушение добавить год.
– Наверное, стоит подождать год-другой, прежде чем начать учиться чтению рун. А может, подождешь лет пять, пока войдешь в брачный возраст?
Такое предложение мне не понравилось – тогда я совсем не интересовался браком. Я даже не интересовался девчонками, хотя мое отношение к ним скоро переменилось.
– Может, женишься на Тайре, – продолжал Равн.
– На Тайре!
Я относился к дочке Рагнара как к товарищу по играм, но не как к возможной жене, и эта мысль рассмешила меня.
Равн улыбнулся моему веселью.
– Скажи-ка, Утред, почему мы оставили тебя в живых?
– Не знаю.
– Когда тебя захватил Рагнар, он думал получить выкуп, но потом решил оставить тебя себе. Мне это показалось глупым, но он был прав.
– Я рад, что он так поступил, – сказал я. Так оно и было.
– Нам нужны англичане, – продолжал Равн. – Нас мало, а англичан много, и, хотя мы захватываем их земли, удержать захваченное можно только с помощью англичан. Нельзя вечно жить в осажденном доме. Нам нужен мир, чтобы растить хлеб и пасти скот, и нам нужен ты. Когда люди увидят, что ярл Утред на нашей стороне, они не станут с нами сражаться. Ты должен жениться на датской девушке, чтобы ваши дети были наполовину англичанами и наполовину датчанами, тогда для твоих детей не будет разницы между теми и другими.
Равн помолчал, размышляя о столь далеком будущем, потом хмыкнул.
– Только постарайся, чтобы они не стали христианами, Утред.
– Они будут поклоняться Одину, – заверил я, снова совершенно искренне.
– Христианство – жалкая религия, – сердито заявил Равн, – бабская вера. Она не делает мужчину сильнее, а превращает его в червя. Я слышу, птицы летят?
– Два ворона, – сообщил я, – летят на север.
– Вот верный знак! – воскликнул он. – Хугин и Мунин летят к Одину!
Хугин и Мунин были двумя воронами, сидящими на плечах бога и шепчущими ему на ухо. Они делали для Одина то, что я делал для Равна: наблюдали и рассказывали об увиденном. Бог отправлял их летать по всему миру и собирать новости… И в тот вечер вороны сообщили Одину, что дым лагерных костров мерсийцев поредел: этой ночью зажглось меньше костров. Люди разбегались.
– Время сбора урожая, – презрительно заметил Равн.
– А это важно?
– Они называют свою армию фирдом, – пояснил старик, на миг забыв, что я англичанин. – Каждый человек, способный держать оружие, обязан сражаться в фирде, но когда поспевает урожай, перед ними встает угроза голодной зимы, поэтому они отправляются по домам жать рожь и овес.
– Которые мы потом забираем?
Он засмеялся.
– А ты учишься, Утред.
Однако мерсийцы и саксы все-таки надеялись уморить нас голодом. Хотя их армия редела с каждым днем, они не сдавались – до тех пор, пока Ивар не нагрузил телегу едой: сырами, копченой рыбой, свежеиспеченным хлебом, соленым мясом. На телегу поставили еще бочонок эля, и на заре дюжина человек оттащили ее к лагерю англичан. Датчане остановились на расстоянии полета стрелы и крикнули часовым, что это подарок королю Бургреду от Ивара Бескостного.
На следующий же день в город прискакал мерсийский всадник с зеленой пышной веткой – знаком перемирия. Англичане хотели начать переговоры.
– Значит, мы победили, – сказал мне Равн.
– Правда?
– Когда армия хочет переговоров, значит она не хочет битвы. Поэтому мы победили.
И он оказался прав.

Глава третья

На следующий день мы установили палатку в долине между городом и английским лагерем, натянув меж деревянными столбами два паруса и закрепив их сыромятными ремнями. Англичане притащили в палатку три стула с высокими спинками и накрыли их дорогой алой материей – то были места для короля Бургреда, короля Этельреда и принца Альфреда. Ивар с Уббой сидели на скамеечках для дойки.
Обе стороны привели с собой человек по тридцать-сорок, и начались переговоры. Начались они с соглашения, что все оружие будет сложено в кучу в двадцати шагах от палатки. Я помогал таскать в условленное место мечи, топоры, щиты и копья, а потом вернулся и стал слушать.
Беокка тоже пришел и, заметив меня, улыбнулся, а я улыбнулся в ответ. Капеллан стоял позади молодого человека, в котором я узнал Альфреда, хотя предыдущей ночью почти его не видел, а только слышал. Альфред единственный из английских вождей не носил на голове золотого обруча, хотя на плаще его красовалась большая, украшенная камнями застежка, на которую плотоядно поглядывал Ивар. Когда Альфред занимал свое место, я успел хорошо рассмотреть принца. Он был тощим, долговязым, подвижным, с бледным вытянутым лицом, длинным носом. Короткая бородка, запавшие щеки, поджатые губы, волосы неопределенного цвета, ближе к русым, беспокойный взгляд, изогнутые брови, маленькие руки и хмурый вид. Как я узнал потом, ему было всего девятнадцать, но выглядел он лет на десять старше. Его брату, королю Этельреду, перевалило за тридцать, и у него было такое же вытянутое лицо, но более полное и очень взволнованное. Король Мерсии Бургред оказался тучным человеком с густой бородой, торчащим брюхом и лысой башкой.
Альфред что-то сказал Беокке, и тот, достав пергамент и перо, передал их принцу, а сам встал рядом с небольшим пузырьком с чернилами, чтобы Альфреду было удобно макать перо и писать.
– Что он делает? – спросил Ивар.
– Записывает наш разговор, – ответил переводчик-англичанин.
– Записывает?
– Ну да, ведет запись.
– Он потерял память? – спросил Ивар.
Убба же тем временем достал небольшой ножичек и принялся чистить ногти. Рагнар сделал вид, будто пишет на руке, что позабавило датчан.
– Вы – Ивар и Убба? – спросил Альфред через своего переводчика.
– Да, это мы, – ответил наш переводчик.
Альфред заскрипел пером: короли, его брат и зять, похоже, охотно переложили на плечи принца обязанность задавать вопросы датчанам.
– Вы сыновья Лотброка? – продолжал Альфред.
– Именно, – последовал ответ.
– И у вас есть еще брат? Хальфдан?
– Скажи ублюдку, пусть засунет себе в задницу эту писанину, – прорычал Ивар. – А если сунет туда же перо и зальет чернила, сможет гадить черными перьями.
– Мой господин говорит, что мы собрались здесь не для того, чтобы обсуждать его семью, – благоразумно проговорил переводчик, – а чтобы решить вашу судьбу.
– И вашу тоже. – Бургред в первый раз открыл рот.
– Нашу? – ухмыльнулся Ивар, и король Мерсии задрожал под его мертвящим взглядом. – Наша судьба – это залить поля Мерсии вашей кровью, удобрить ее земли вашей плотью, замостить ее вашими костьми и избавить ее от вас.
Беседа еще долго велась в том же духе: обе стороны угрожали и спорили, но ведь именно англичане предложили переговоры, именно они хотели мира, и постепенно они перешли к уступкам. На переговоры ушло еще два дня, и большинство слушателей, которым уже все наскучило, валялись на травке под солнцем. Обе стороны ели прямо здесь, и во время одной из таких трапез Беокка опасливо перешел на датскую сторону палатки и осторожно поздоровался со мной.
– Ты растешь, Утред, – сказал он.
– Рад видеть тебя, отец, – почтительно ответил я.
Рагнар все видел, но на его лице не отразилось беспокойства.
– Ты до сих пор пленник? – спросил Беокка.
– Да, – соврал я.
Он поглядел на мои серебряные браслеты: слишком большие для меня, они позвякивали на запястье.
– Не простой пленник, – буркнул капеллан.
– Они знают, что я олдермен, – сказал я.
– Так и есть, видит Бог, хотя твой дядя и отрицает это.
– Я ничего о нем не слышал. – На сей раз я сказал чистую правду.
Беокка пожал плечами.
– Он сидит в Беббанбурге. Женился на вдове твоего отца, и сейчас она беременна.
– Гита! – изумился я. – Беременна?
– Они хотят сына, и если родится мальчик…
Беокка не договорил, все и так было ясно. Я был олдерменом и, хотя Эльфрик занял мое место, все равно оставался его наследником… Если только у него не родится сын.
– Ребенок должен появиться со дня на день, но ты не волнуйся, – проговорил Беокка и, с улыбкой наклонившись ко мне, перешел на заговорщический шепот: – Я привез пергаменты.
Я непонимающе взглянул на капеллана.
– Какие пергаменты?
– Завещание твоего отца! Хартии на землю! – Беокку поразило, что я не сразу понял, о чем речь. – У меня есть доказательства, что ты – олдермен!
– Я и есть олдермен, – заявил я так, словно доказательства ничего не значили. – И всегда им буду.
– Нет, если Эльфрик и дальше будет действовать в том же духе. А если у него родится сын, тот станет наследником.
– Дети Гиты всегда умирали, – возразил я.
– Молись, чтобы и этот ребенок умер! – сердито проговорил Беокка. – Но ты еще олдермен. Я обязан выполнить волю твоего отца, упокой, Господи, его душу.
– Значит, ты ушел от дяди?
– Да, ушел! – с жаром ответил он, явно гордясь тем, что оставил Беббанбург. – Я – англичанин, – продолжал капеллан, его косые глаза сверкали на солнце, – поэтому отправился на юг, Утред, в поисках англичан, готовых драться с язычниками; англичан, способных выполнить волю Бога. И я нашел их в Уэссексе. Они хорошие люди, божьи люди, железные люди!
– А Эльфрик не стал сражаться с датчанами? – спросил я.
Я знал, что он не станет, но хотел услышать подтверждение.
– Твой дядя не хочет неприятностей, – пояснил Беокка, – и вот язычники процветают в Нортумбрии, а свет веры в Господа нашего Христа меркнет с каждым днем.
Он молитвенно сложил руки, парализованная левая подергивалась, прижатая к испачканной чернилами правой.
– И не только Эльфрик смирился. Риксиг из Дунхолма задает датчанам пиры, Эгберт сидит на их троне – должно быть, небеса рыдают при виде такого предательства. Этому надо положить конец, Утред! И вот я поехал в Уэссекс, потому что тамошний король – богобоязненный человек и знает, что только с помощью Господа мы сумеем разбить датчан. Я выясню, не захотят ли в Уэссексе заплатить за тебя выкуп.
Последняя фраза застала меня врасплох: вместо того чтобы обрадоваться, я изумился. Беокка нахмурился.
– Ты не слушал меня?
– Ты хочешь, чтобы меня выкупили?
– Конечно! Ты же благородной крови, Утред, тебя нужно спасти! А Альфред умеет в таких случаях быть щедрым.
– Хорошо бы, – ответил я, понимая, что от меня ждут именно таких слов.
– Тебе следует познакомиться с Альфредом, – с воодушевлением продолжал Беокка. – Он тебе понравится.
Я не имел желания знакомиться с Альфредом после того, как слышал его причитания по поводу соблазненной служанки. Но Беокка настаивал, поэтому я отправился к Рагнару и спросил его разрешения.
Рагнар удивился.
– Зачем косоглазому знакомить тебя с Альфредом? – спросил он, глядя на Беокку.
– Он хочет, чтобы меня выкупили. Думает, что Альфред за меня заплатит.
– Даст хорошие деньги! – Рагнар захохотал. – Иди, иди, – беззаботно бросил он, – всегда полезно посмотреть на врага вблизи.
Беокка успел кое-что рассказать об Альфреде и его брате, пока мы с капелланом шли к царственной компании.
– Альфред – главный советник своего брата, – пояснил он. – Король Этельред – хороший человек, только слабонервный. У него, разумеется, есть сыновья, но оба слишком малы…
– Значит, когда Этельред умрет, – спросил я, – королем станет его старший сын?
– Нет, нет! – Беокка был явно шокирован. – Этельвольд слишком юн, не старше тебя!
– Но он же сын короля, – настаивал я.
– Когда Альфред был маленьким, – Беокка наклонился ко мне и понизил голос, впрочем не скрывая своего восторга, – отец взял его с собой в Рим. Посмотреть на папу! И папа, Утред, приветствовал его как будущего короля!
Священник посмотрел на меня так, словно только что привел неопровержимое доказательство.
– Но он же не наследник, – сказал я, ничего не понимая.
– Папа сделал его наследником! – прошипел Беокка.
Гораздо позже я познакомился со священником, бывшим прежде в свите старого короля, и тот сказал, что никто не провозглашал Альфреда королем, что он просто удостоился каких-то ничего не значащих римских почестей. Но сам Альфред до последнего дня твердил, что папа пожаловал ему право наследования – так он оправдывал незаконный захват трона, принадлежавшего по праву старшему сыну Этельреда.
– Но когда Этельвольд вырастет… – начал я.
– Тогда он, конечно, сможет стать королем, – нетерпеливо перебил Беокка, – но если его отец умрет раньше, чем Этельвольд войдет в зрелый возраст, королем станет Альфред.
– Тогда Альфреду придется убить Этельвольда, – заметил я, – и его брата тоже.
Беокка посмотрел на меня в неприятном изумлении.
– Почему ты так говоришь?
– Ему придется их убить. Ведь мой дядя хочет убить меня.
– Он и вправду хотел тебя убить. Возможно, все еще хочет! – Беокка перекрестился. – Но Альфред – не Эльфрик. Нет, нет! Альфред будет относиться к племяннику с христианским милосердием, без сомнения, и это еще одна причина, по которой именно он должен стать королем. Он добрый христианин, Утред, я молюсь, чтобы ты вырос таким же. По воле Божьей Альфред будет королем. И папа это подтвердил! Мы должны повиноваться воле Господа, лишь тогда можно надеяться разбить датчан.
– Только повинуясь? – переспросил я. Мне казалось, для победы нужны мечи.
– Только повинуясь, – твердо повторил Беокка, – и веруя. Бог дарует нам победу, если мы всем сердцем будем веровать, если станем лучше, если будем Его восхвалять. И Альфред будет поступать именно так! Если он нас возглавит, само небесное воинство придет нам на помощь. Этельвольду такое не под силу, он ленивый, нахальный, докучливый ребенок.
Беокка схватил меня за руку и протащил через толпу свитских знатных саксов и мерсийцев.
– Не забудь преклонить перед ним колени, он ведь принц.
Он подвел меня к месту, где сидел Альфред, и я послушно встал на колени, как велел Беокка.
– Вот мальчик, о котором я говорил, господин, – сказал священник, – олдермен Утред из Нортумбрии. Он попал в плен к датчанам при падении Эофервика, но он хороший мальчик.
Альфред пристально посмотрел на меня, и, сказать по правде, мне стало не по себе. Со временем я обнаружил, что он умный человек, очень умный, и соображает вдвое быстрее большинства людей. А еще он был очень-очень серьезным и понимал все на свете, кроме шуток. Альфред все  воспринимал всерьез, даже мальчишку, и изучал меня долго и пристально, словно стараясь проникнуть в глубины моей души.
– Ты хороший мальчик? – наконец спросил он.
– Я стараюсь им быть, мой господин, – ответил я.
– Смотри на меня! – приказал он, потому что я опустил глаза.
Когда я посмотрел на него, Альфред улыбнулся. На его лице не было и тени болезни, на которую он жаловался ночью, и я подумал, что он наболтал тогда спьяну – это объясняло бы его жалкие слова. Сейчас он был сама серьезность.
– И как ты стараешься быть хорошим? – спросил он.
– Я стараюсь противиться искушению, господин, – ответил я, вспомнив слова Беокки, сказанные принцу за палаткой.
– Это хорошо, – отозвался он, – очень хорошо. И ты противишься ему?
– Не всегда, – сказал я, немного поколебался, ощущая искушение пошалить, а потом, как обычно, поддался этому искушению. – Но я стараюсь, господин, – продолжал я серьезно, – и повторяю себе, что должен благодарить Господа за посланное мне искушение. А когда Господь дает мне силы противиться, восхваляю его.
Беокка с Альфредом уставились на меня так, словно у меня за спиной выросли ангельские крылья. Я всего лишь повторял чушь, которую Беокка втолковывал в темноте принцу, а они решили, что это доказательство моей святости. Я постарался принять смиренный и невинный вид.
– Ты – знамение, посланное мне Господом, – с жаром произнес Альфред. – Ты возносишь молитвы?
– Каждый день, господин. – Я не стал уточнять, что молитвы эти адресованы Одину.
– А что это у тебя на шее? Распятие? – Он указал на кожаный ремешок, а когда я не ответил, подался вперед и вытянул молот Тора, спрятанный у меня под рубашкой. – Бог мой! – воскликнул он и перекрестился. – И еще ты носишь это, – добавил он, кивая на браслеты, покрытые рунами. Должно быть, я выглядел настоящим язычником.
– Меня заставляют это носить, господин, – сказал я, угадав, что он хочет сорвать с моей шеи языческий символ. – И бьют, если я не подчиняюсь, – поспешно добавил я.
– Они часто тебя бьют? – спросил он.
– Все время, господин, – солгал я.
Он скорбно покачал головой, затем выпустил молот.
– Мерзкий символ. Должно быть, тяжкий груз для маленького мальчика.
– Я питаю надежду, господин, что мы сумеем выкупить его, – вмешался Беокка.
– Мы? – переспросил Альфред. – Выкупить?
– Он законный олдермен Беббанбургский, – пояснил Беокка, – хотя дядя его присвоил этот титул. Но его дядя не станет драться с датчанами.
Альфред поглядел на меня в раздумье и нахмурился.
– Ты умеешь читать, Утред?
– Он начинал учиться, – ответил за меня Беокка. – Я учил его, господин, хотя, честно говоря, он был нерадивым учеником. Боюсь, он плохо ладил с буквами. Его тернии были слишком колючи, а лигатуры слишком извилисты.
Я говорил, что Альфред не понимал шуток, но эту он любил, хоть она по крепости напоминала разбавленное молоко, а по свежести – засохший сыр. Эту шутку любили все, кто знал грамоту, и Беокка с Альфредом хохотали, словно только что сами ее придумали. Тернии и лигатуры были буквами нашего алфавита.
– Его тернии были слишком колючи, – повторял Альфред, заливаясь смехом, – а лигатуры слишком извилисты. Его «бэ» не бубнили, а его «ка»…
Тут он замолчал, вдруг смутившись. Он хотел сказать, что мои «ка» косили, но вспомнил о Беокке и сконфуженно посмотрел на него.
– Мой дорогой Беокка…
– Никаких обид, мой господин!
Беокка был счастлив; таким счастливым он бывал, погружаясь в какой-нибудь занудный текст о святом Катберте, крестившем буревестников или читавшем молитвы перед морскими котиками. Священник пытался и меня заставить читать эту чушь, но я никогда не заходил дальше самых коротких слов.
– Тебе повезло, что ты так рано начал учиться, – обратился ко мне Альфред, снова становясь серьезным. – Сам я начал читать только в двенадцать лет!
Судя по его тону, меня должно было поразить это сообщение, и я послушно изобразил изумление.
– То была большая ошибка моего отца и мачехи, – продолжал Альфред сурово, – они должны были начать учить меня гораздо раньше.
– Зато сейчас вы читаете как настоящий ученый, мой господин, – сказал Беокка.
– Я стараюсь, – ответил Альфред скромно, но ему явно польстили слова священника.
– И по-латыни тоже! – продолжал Беокка. – Утред, его латынь гораздо лучше моей!
– Полагаю, так и есть. – Альфред улыбнулся ему.
– И у него такой красивый почерк, – продолжал Беокка. – Такой разборчивый, аккуратный почерк!
– И ты тоже должен стараться, юный Утред, – твердо проговорил Альфред. – Мы и впрямь предложим за тебя выкуп, с Божьей помощью. Ты послужишь моему дому и перво-наперво должен будешь научиться как следует читать и писать. Тебе это понравится!
– Да, мой господин, – ответил я. Я попытался говорить с вопросительной интонацией, но мой ответ прозвучал как простое согласие.
– Ты научишься читать, – пообещал мне Альфред, – научишься молиться, научишься быть добрым христианином, а когда подрастешь, решишь, кем хочешь стать.
– Я хочу служить вам, – солгал я, думая, что он просто бледнолицый, занудный, помешанный на религии слабак.
– Это похвально. И кем же ты намерен мне служить?
– Воином, господин, чтобы драться с датчанами.
– Если так будет угодно Господу, – отозвался он, явно разочарованный моим ответом. – Видит Господь, нам нужны воины, хотя я изо дня в день молю, чтобы датчане познали Христа, узрели свои грехи и покончили со своими злодействами. Молитва будет услышана, – истово продолжал он, – молитва, пост и послушание! И если Бог ответит на наши молитвы, Утред, нам не понадобятся воины. Зато королевству всегда нужны хорошие священники. Я сам хотел избрать эту стезю, но Господь судил иначе. Нет высшего призвания, чем служение Богу. Я могу быть принцем, но в глазах Господа остаюсь червем, тогда как Беокка – бесценный алмаз!
– Да, господин, – отозвался я, не зная, что тут еще сказать.
Беокка старался принять скромный вид.
Альфред наклонился, сунул молот Тора мне под рубаху и положил руку мне на голову.
– Благословит тебя Господь, дитя, – сказал он, – пусть лик Его сияет тебе, освободит тебя от невзгод и вернет благословенную свободу.
– Аминь, – заключил я.
Они отпустили меня, и я вернулся к Рагнару.
– Ударь меня, – попросил я.
– Что?
– Дай мне по голове.
Он поднял глаза, увидел все еще наблюдающего за мной Альфреда – и ударил сильнее, чем я ожидал. Я упал, улыбаясь.
– И зачем мне было это делать? – поинтересовался Рагнар.
– Я сказал им, ты со мной жестоко обращаешься, – пояснил я, – все время лупишь.
Я знал, что Рагнара это позабавит, так и вышло. Он дал мне еще тумака, на всякий случай.
– И чего эти болваны хотели? – спросил он.
– Они хотят выкупить меня, научить читать и писать, а потом сделать из меня священника.
– Священника? Как тот косоглазый доходяга с рыжими волосами?
– Именно.
Рагнар засмеялся.
– Может, я и соглашусь. Это будет для тебя наказанием за то, что про меня наврал!
– Пожалуйста, не надо, – взмолился я, гадая, как я вообще когда-то мог мечтать вернуться к англичанам.
Променять свободу Рагнара на суровое благочестие Альфреда – какой ужасный удел! К тому же я привык презирать англичан. Они не сражались, они молились, вместо того чтобы точить мечи, – неудивительно, что датчане захватывали их земли.
Альфред предложил за меня выкуп, но Рагнар запросил неслыханно высокую цену, хотя и не такую высокую, какую назначили Бургреду Убба и Ивар.
Мерсия была повержена. У Бургреда, несмотря на его огромное брюхо, кишка была тонка драться с датчанами, которые становились все сильнее по мере того, как его силы таяли. Может, его ввели в заблуждение щиты на стенах Снотенгахама, но он, похоже, решил, что не сможет противостоять датчанам, и сдался. Хотя не только наши силы в Снотенгахаме убедили его так поступить. Новые отряды датчан пересекли границы Нортумбрии, опустошая мерсийские земли, сжигая церкви, убивая монахов и монахинь, и сейчас конные отряды кружили вокруг армии Бургреда и регулярно нападали на его фуражиров.
И вот Бургред, устав от постоянной борьбы, обреченно согласился на все унизительные требования, а взамен ему позволили остаться королем Мерсии, но и только. Датчане оставили свои гарнизоны в его крепостях, они были вольны захватить любые мерсийские земли, войско Бургреда было обязано по первому требованию воевать на стороне датчан, а сам Бургред обязался заплатить немалую сумму серебром за привилегию сохранить трон, потеряв при этом королевство.
Увидев, что их мнения никто не спрашивает, Этельред с Альфредом через день уехали на юг с остатками своей армии, а сам союз лопнул, как бычий пузырь. Так пала Мерсия.
Сначала Нортумбрия, затем Мерсия. Всего за два года половина Англии перестала существовать, а датчане еще только начали завоевание.

* * *

Мы снова опустошали земли. Отряды датчан разъезжали по всей Мерсии, убивая всех, кто сопротивлялся, забирая то, что нравилось, оставляя гарнизоны во всех крупных крепостях и отправляя на родину гонцов за новыми кораблями. Больше кораблей, больше людей, больше семей и больше датчан, чтобы заселить огромные земли, павшие к их ногам.
Я начал думать, что мне никогда не придется сражаться за Англию, потому что, пока я вырасту, от нее ничего не останется. Поэтому я решил стать датчанином. Разумеется, это меня смущало, но я недолго об этом размышлял.
Когда мне исполнилось двенадцать, я начал учиться по-настоящему. Меня часами заставляли стоять с мечом и выставленным перед собой щитом, пока не начинали болеть руки; меня учили разным ударам, заставляли упражняться в метании копья и практиковаться убивать на свиньях. Я научился закрываться щитом, ронять его, чтобы отразить удар снизу, ударять тяжелым умбоном щита в лицо противнику, разбивая ему нос и заставляя заливаться слезами. Я научился работать веслом. Я рос, становился крепче, у меня начал ломаться голос, и я впервые получил пощечину от девушки. Я выглядел как датчанин. Посторонние по-прежнему принимали меня за сына Рагнара, потому что у меня были такие же светлые волосы, длинные, завязанные на затылке в хвост, и Рагнар радовался этим ошибкам, хотя давал понять, что я не заменю ему Рагнара-младшего или Рорика.
– Если Рорик выживет, – горько говорил он, потому что Рорик до сих пор болел, – тебе придется сражаться за свое наследство.
Поэтому я усердно учился сражаться, а в ту зиму – и убивать.
Мы вернулись в Нортумбрию. Рагнару там нравилось, хотя он мог заполучить куда лучшие земли в Мерсии. Ему нравились северные холмы, глубокие долины и темные густые леса. В эти леса, когда по утрам начали похрустывать первые заморозки, он повел меня на охоту. Человек двадцать и вдвое больше собак рыскали по лесу, пытаясь напасть на след кабана. Я остался с Рагнаром, мы оба были вооружены тяжелыми копьями.
– Кабан может тебя убить, Утред, – предупредил Рагнар, – может распороть тебя от живота до шеи, если ты неправильно ударишь копьем.
Копье, как я знал, должно попасть точно в грудь или, если повезет, в горло. Я знал, что не смогу убить кабана, но если он вдруг появится, мне придется попытаться. Крупный секач бывает вдвое тяжелее взрослого мужчины, у меня не хватило бы сил завалить такого зверя, но Рагнар хотел, чтобы я нанес хотя бы первый удар. Сам же он будет сзади и в случае опасности придет на помощь.
И вот это случилось. С тех пор я убил не одну сотню кабанов, но первого помню до сих пор: маленькие глазки, воплощенная ярость и целеустремленность, вонь, торчащая грязная щетина и глухой удар копья, входящего глубоко в грудь, – меня отшвырнуло назад, словно меня пнул восьминогий конь Одина, и тогда Рагнар тоже ударил копьем, пробив толстую шкуру. Зверь заверещал, принялся рыть копытом, охотничьи собаки завыли, а я поднялся на ноги, изо всех сил навалился на копье, стиснув зубы, – и ощутил, как жизнь кабана изошла из него по ясеневому древку.
Рагнар отдал мне клык того кабана, и я носил его на шее вместе с молотом Тора. После этого много дней я не мечтал ни о чем другом, кроме охоты, хотя мне запретили охотиться на кабана, если Рагнара не было рядом. Зато мы с Рориком, когда он чувствовал себя хорошо, ходили с луками на оленей.
В один из таких походов на холме у кромки леса рядом с болотом, на котором таял снег, меня едва не подстрелили. Мы с Рориком пробирались через подлесок, и стрела, просвистев в дюйме от меня, ударила в ближайший ясень. Я развернулся, вскинув лук, но никого не увидел. А потом мы услышали, как кто-то бежит вниз по холму меж деревьев, и помчались следом, но тот, кто стрелял, оказался быстрее нас.
– Случайность, – сказал Рагнар, когда мы рассказали ему о происшедшем. – Кто-то заметил движение, решил, что это олень, и выстрелил. Такое бывает.
Рагнар осмотрел стрелу, которую мы принесли, но на ней не было никаких опознавательных знаков. Обычная стрела: древко из граба, гусиные перья и железный наконечник.
– Случайность, – повторил Рагнар.
Зимой мы вернулись в Эофервик и несколько дней чинили суда. Я научился раскалывать дубовые бревна с помощью клина и киянки, отделяя длинные полосы светлого дерева, которыми заменяли прогнившие доски. Весной пришло еще больше кораблей, появилось еще больше мужчин, и с ними – Хальфдан, младший брат Ивара и Уббы. Он высадился на берег, кипя энергией, высокий человек с большой бородой и сердитыми глазами. Обнял Рагнара, хлопнул меня по плечу, дал щелчка Рорику, пообещал перебить всех христиан в Англии и отправился к братьям. Они втроем задумывали новый поход, чтобы очистить от сокровищ Восточную Англию, и, когда потеплело, мы были готовы.
Половине армии предстояло двигаться по суше, другой же половине, в которую входили и люди Рагнара, – морем. Я с нетерпением ждал настоящего похода. Незадолго до выступления к Рагнару явился Кьяртан, а с ним – его сын Свен: вместо выбитого глаза на злобном лице зияла багровая дыра. Кьяртан опустился перед Рагнаром на колени и склонил голову.
– Я хочу отправиться с тобой, господин, – сказал он.
Кьяртан сделал ошибку, взяв с собой Свена, потому что Рагнар, обычно великодушный, посмотрел на мальчишку с отвращением. Я назвал его мальчишкой, но на самом деле Свен был уже почти мужчиной и обещал стать очень крупным, широким в груди, высоким и могучим.
– Может, ты и мог бы пойти со мной, – ответил Рагнар бесстрастно.
– Прошу тебя, господин, – произнес Кьяртан.
Ему с трудом дались эти слова, потому что Кьяртан был гордецом, но в Эофервике не обрел богатства, не заслужил ни одного браслета, ничем не прославился.
– Но на моих судах нет места, – холодно произнес Рагнар и отвернулся.
Я заметил полный ненависти взгляд Кьяртана.
– Почему он не может пойти с кем-нибудь другим? – спросил я Равна.
– Потому что все знают, что он оскорбил Рагнара, и посадить его на весла – значит навлечь на себя гнев моего сына. – Равн передернул плечами. – Кьяртану лучше вернуться в Данию. Когда человек теряет доверие господина, он теряет все.
Но Кьяртан со своим одноглазым сыном, вместо того чтобы вернуться на родину, остались в Эофервике, а мы отправились в поход. Сначала шли по течению реки Уз, потом по Хамберу и наконец остановились на ночь. На следующее утро мы сняли с бортов щиты, подождали, пока прилив поднимет суда, и принялись грести на восток, к большому морю.
Я выходил в море в Беббанбурге, ходил с рыбаками ставить сети у Фарнских островов, но это было совсем другое дело. «Летучий змей» качался на волнах, как птица, вместо того чтобы разгребать их, как пловец. Мы вышли из реки и воспользовались северо-западным ветром, чтобы поднять большой парус. Весла вытянули из уключин, которые потом закрыли деревянными заслонками, парус забился, захлопал, поймал ветер – и повлек нас на юг.
Всего по воде двигалось восемьдесят девять кораблей – флотилия убийц с драконьими головами. Экипажи соревновались друг с другом в скорости и кричали обидные слова отставшим.
Рагнар привалился к рулевому веслу, его волосы развевались по ветру, на лице играла улыбка, широкая, как океан. Кожаные ремни скрипели, корабль иногда словно выпрыгивал из воды и несся по гребню волн, оставляя за собой веера брызг. Сначала мне было страшновато, потому что «Летучий змей» кренился под ветром, почти заваливаясь на подветренный борт, но на лицах остальных я не видел страха, поэтому тоже научился радоваться этой дикой гонке и вопил от восторга, когда нос ударялся о волны, а колючие струи зеленой воды обрушивались на палубу.
– Как я это люблю! – крикнул мне Рагнар. – Надеюсь, в Валгалле для меня найдутся корабль, море и ветер!
Берег был еле виден; низкая зеленая полоса справа по борту иногда прерывалась дюнами, но ни разу – холмами или лесом. Когда солнце село, мы повернули к берегу, и Рагнар приказал свернуть парус и вытащить из уключин весла.
Мы явились в многоводные земли, в страну болот и камыша, птичьих криков и длинноногих цапель, угревых садков и канав, мелких каналов и вытянутых озер… И я вспомнил, что отец называл жителей Восточной Англии лягушками. Мы находились на краю их владений, там, где заканчивалась Мерсия и начиналась Восточная Англия, представлявшая собой мешанину воды, грязи и отмелей.
– Это место называют Гевэском, – сказал Рагнар.
– Ты здесь бывал?
– Два года назад. Отличная земля для набега, Утред, но вода предательская. Слишком мелко.
Гевэск действительно был очень мелок, и Веланд с борта «Летучего змея» стал измерять глубину, спуская кусок железа на веревке за борт. Весла опускались, только когда Веланд говорил, что глубины достаточно, и так мы ползли в свете заходящего солнца на запад, а за нами следовали остальные корабли. Тени удлинились, красное солнце освещало разинутые пасти драконов и змей и орлиные головы на носах кораблей. Весла опускались так медленно, что успевали высохнуть в промежутке между двумя гребками. Мы долго двигались по зыбким водам, багровым от света умирающего солнца, а ночью бросили якорь и переночевали на борту.
На заре Рагнар велел нам с Рориком залезть на мачту. Рядом с нами стоял корабль Уббы, его люди тоже карабкались к раскрашенному флюгеру на верхушке мачты.
– Что видно? – крикнул нам Рагнар.
– Три всадника смотрят на нас, – ответил Рорик, указывая на юг.
– И еще видна деревня, – добавил я, махнув в ту же сторону.
Для людей на берегу мы были воплощением самых темных кошмаров. Они видели только густой лес мачт и резные головы чудовищ на носах наших кораблей. Мы были армией, явившейся на кораблях-драконах, и жители знали, что их ждет. Я увидел, как три всадника развернули коней и галопом помчались на юг.
Мы двинулись дальше. Теперь впереди по извилистой протоке шел корабль Уббы; я видел на его носу колдуна Сторри и знал, что тот бросает руны и предсказывает судьбу.
– Сегодня, – хищно сказал Рагнар, – ты узнаешь, что значит быть викингом.
Быть викингом означало быть захватчиком. Сам Рагнар уже много лет не совершал морских набегов, сделавшись завоевателем-поселенцем, но сейчас Убба привел флот грабить побережье, чтобы отвлечь армию Восточной Англии, пока его брат Ивар ведет из Мерсии свое войско.
Итак, в начале лета я узнал, что такое быть викингом.
Мы вытащили корабли на сушу в том месте, где Убба нашел полоску земли с тонким перешейком, который было легко оборонять, а когда суда очутились в безопасном месте на берегу, на перешейке соорудили вал. Затем большой отряд ушел на разведку и вернулся утром с захваченными лошадьми. Верхом на этих лошадях вглубь земли отправились новые отряды, а Рагнар повел своих людей пешком вдоль заросшего берега.
Мы дошли до деревни – я так и не узнал, как она называлась, – и сожгли ее до основания. Там никого не было. Мы сожгли загоны, церковь и пошли дальше по дороге, ведущей прочь от берега. Уже в сумерках мы увидели большую деревню и спрятались в лесу, не разводя костров, а на заре атаковали.
Помню, как мы с воплями выскочили из утреннего полумрака: призрачный кошмар – люди в коже и железных шлемах, с круглыми раскрашенными щитами, с топорами, мечами и копьями. У здешнего люда не было ни оружия, ни доспехов, возможно, они даже не знали, что на их землю пришли датчане, и явно не ждали нас. Все они погибли. Несколько храбрецов попытались защитить церковь, но Рагнар повел на них свой отряд, и они погибли на месте.
Рагнар пинком отворил двери церкви, небольшой постройки, набитой женщинами и детьми. Священник, стоя у алтаря, проклинал Рагнара на латыни, пока датчане пробирались по узкому проходу. Он все еще сыпал проклятиями, когда Рагнар вспорол ему брюхо.
В церкви мы нашли медное распятие, серебряную тарелку с зазубренными краями и несколько монет, а в домах – дюжину хороших котелков, ножницы, серпы и вертелы. Еще мы захватили коров, коз, овец, волов, восемь лошадей и шестнадцать молодых женщин. Одна женщина кричала, что никуда не пойдет без своего ребенка, и я видел, как Веланд насадил младенца на копье, а затем бросил окровавленный труп в руки матери.
Рагнар отослал женщину прочь, не потому, что пожалел, просто кого-то одного всегда оставляли, чтобы он разнес ужасную новость по округе. «Люди должны бояться датчан, – говорил Рагнар, – тогда они готовы будут сдаться».
Он дал мне горящую головню из костра и приказал:
– Подожги солому, Утред.
И я ходил от дома к дому, поджигая крыши. Подпалив церковь, я пошел к последнему дому, и тут из дверей выскочил мужчина с острогой-трезубцем и бросился на меня. Я отскочил в сторону, избежав удара скорее по случайности, чем благодаря расчету, и махнул горящей головней, целясь ему в лицо. Он присел, я отбежал назад, и тут Рагнар бросил мне копье – тяжелое боевое копье, сделанное для того, чтобы не метать, а бить. Оно воткнулось в пыль передо мной, и, поднимая копье, я понял – Рагнар разрешает мне сражаться. Он не дал бы мне погибнуть: два его лучника стояли, держа наготове оружие, но он не стал вмешиваться, когда тот человек снова бросился на меня.
Я отразил удар, отбив ржавую острогу, и шагнул назад, чтобы дать себе больше места. Мой противник был вдвое крупнее и тяжелее меня, даже больше чем вдвое. Он проклинал меня, обзывал дьявольским отродьем, червем из преисподней, а потом снова бросился в бой, и тогда я сделал то, что делал при охоте на кабана. Я шагнул влево, подождал, пока он поднимет оружие, отступил вправо и ударил.
Удар был неточным, у меня не хватило сил опрокинуть его на спину, но копье воткнулось ему в живот. Под натиском врага я отшатнулся и упал, он свалился на меня на боку, потому что из живота его торчало копье, и с полустоном-полурычанием попытался схватить меня за шею. Я вывернулся из-под него, схватил острогу и всадил ему в горло.
На земле были реки крови, во все стороны летели кровавые брызги. Человек дергался, задыхаясь, кровь пузырилась в распоротом горле, я пытался вытащить острогу, но зубцы ее застряли в глотке, поэтому я выдернул копье у него из живота и попытался прекратить его конвульсии, ударив в грудь, но наконечник только скользнул по ребрам. Он издавал ужасные звуки, а я был в панике и понятия не имел, что Рагнар и его воины просто обессилели от смеха, глядя, как я пытаюсь прикончить англичанина. В конце концов то ли у меня это получилось, то ли он сам истек кровью, но, пока он не затих, я все тыкал и резал, и в итоге у него был такой вид, будто на него напала стая волков.
Зато я получил третий браслет, а у Рагнара в дружине были и взрослые воины, у которых имелось всего по три браслета. Рорик завидовал мне, но он был младше, и отец утешал его, говоря, что его время еще придет.
– Каковы ощущения? – спросил меня Рагнар.
– Здорово! – ответил я – и, видит Бог, так оно и было.
Во время того набега я впервые увидел Бриду. Она была примерно моя ровесница – черноволосая, тоненькая, как веточка, с большими темными глазами, с душой дикой, как сокол по весне. Она была среди взятых в плен женщин, и, когда датчане начали делить пленниц, взрослая женщина вытолкнула ее вперед, словно предлагая викингам вместо себя. Брида схватила полено, развернулась и ударила женщину, крича, что та криворожая потаскуха, навозная лепешка! Женщина отшатнулась, упала в крапиву, а Брида продолжала на нее наступать. Рагнар захохотал и отвел девочку в сторону – он любил всех сильных духом. Позже он поручил мне заботиться о девчонке.
– Присмотри за ней, – велел он, – и подожги последний дом.
Так я и сделал.
И еще я понял одну вещь. Начни убивать рано, и совесть не будет мучить тебя. Начнешь убивать в детстве – и превратишься в грозного воина.
Мы забрали добычу на корабли, и в ту ночь, попивая свой эль, я считал себя датчанином. Не англичанином – уже нет. Я был датчанин, у меня было прекрасное детство, во всяком случае, с точки зрения мальчишки. Я рос среди мужчин, я был свободен, бегал, где хотел, не знал никаких законов, мне не докучали священники, мне не запрещали драться, и я редко бывал один.
Именно потому, что я редко бывал один, я и остался в живых.

* * *

С каждым новым набегом лошадей становилось все больше – значит все больше воинов могли отправляться в новые набеги, исследовать новые места, привозить все больше серебра и пленников.
Наши шпионы наблюдали за приближением армии короля Эдмунда, который правил Восточной Англией. Как и Бургред из Мерсии, он был готов безвольно нам сдаться, но все-таки ему пришлось выслать войско, чтобы сохранить королевство, поэтому мы следили за дорогами и ждали.
Брида держалась рядом со мной. Рагнар очень ее полюбил, возможно, потому, что она вела себя дерзко и единственная не плакала, попав в плен. Она была сиротой, жила в доме у тетки – той женщины, которую ударила, – и ненавидела ее. Спустя несколько дней Бриде уже гораздо больше нравилось среди датчан, чем среди своих. Она стала рабыней, которой полагалось оставаться в лагере и готовить еду, но на заре, когда мы отправлялись в набег, побежала за нами и забралась в седло позади меня. Рагнар, которого это позабавило, позволил ей ехать с отрядом.
В тот день мы отправились далеко на юг, прочь от плоских болотистых земель, в низкие, поросшие лесом холмы, среди которых лежали жирные угодья и еще более жирные монастыри.
Брида смеялась, когда Рагнар убил аббата.
Пока датчане собирали добычу, она взяла меня за руку и повела по невысокому склону к ферме, которую викинги уже очистили от всего ценного. Ферма принадлежала монастырю, и Брида знала здесь все уголки, потому что тетка часто ходила в этот монастырь молиться.
– Она хотела детей, – пояснила Брида, – но у нее была только я.
Потом указала на дом, наблюдая за моей реакцией.
По словам Бриды, ферму построили римляне, – хотя мы с ней плохо понимали, кто же такие эти римляне, знали только, что они жили в Англии, а потом ушли. Я уже повидал много римских построек в Эофервике, но те дома были полуразрушены, кое-как замазаны глиной, покрыты соломой, а этот выглядел так, словно римляне только что отсюда ушли.
Ферма поражала воображение. Каменные стены, прекрасная кладка, квадратные, тесно подогнанные кирпичи, плотно уложенная фигурная черепица крыши, за воротами – двор, по периметру – галерея с колоннами. На полу самой большой комнаты из тысяч маленьких цветных камешков была выложена удивительная картина: я разинул рот при виде рыбины, тянущей колесницу, в которой стоял бородатый человек с трезубцем… С подобным трезубцем мне пришлось иметь дело в деревне Бриды. Вокруг среди изогнутых веток резвились зайцы. На стенах были и другие картинки, но выцветшие и попорченные водой, протекающей сквозь щели в старой крыше.
– Это дом аббата, – пояснила Брида, потом провела меня в маленькую комнату с кроватью, рядом с которой в луже крови лежал слуга. – Он привел меня сюда, – продолжала она.
– Аббат?
– И велел мне снять всю одежду.
– Аббат?! – снова спросил я.
– Я убежала, – она рассказывала обо всем как о чем-то само собой разумеющемся, – и тетка меня избила, сказав, что я должна была его ублажить, тогда бы он нас наградил.
Мы прошлись по дому, и я все удивлялся, что мы больше не умеем так строить. Мы знали, как вкапывать в землю столбы, как устанавливать балки и перекрытия, как настилать на них крышу из ржаной соломы или камыша, но столбы вскоре подгнивали, солома рассыпалась в труху и дома проседали. Даже летом в наших жилищах было по-зимнему темно, круглый год мы задыхались от дыма, а зимой там еще и воняло скотиной. Этот же дом был светлым, чистым, и вряд ли корова хоть раз роняла лепешку на того человека в колеснице. От таких мыслей мне стало грустно. Как же мы докатились до дымной темноты и неужели нам никогда больше не создать ничего столь же совершенного, как этот небольшой дом?
– Римляне были христианами? – спросил я Бриду.
– Не знаю. А что?
– Ничего.
Я подумал – раз боги вознаграждают тех, кого любят, было бы неплохо узнать, какие боги любили римлян. Я надеялся, что они поклонялись Одину. Хотя, насколько мне было известно, сейчас римляне – христиане, ведь папа живет в Риме, а Беокка говорил, что папа – глава всех христиан, самый святой человек. Папу звали Николай, насколько я помнил.
Бриде было глубоко наплевать на римских богов. Она опустилась на колени, исследуя дыру в полу, которая, похоже, уходила в погреб, такой маленький, что туда было не пролезть.
– Может, там живут эльфы? – предположил я.
– Эльфы живут в лесу, – возразила она.
Решив, что у аббата могут быть спрятаны сокровища, она взяла у меня меч, чтобы расширить дыру. То был не совсем меч, скорее, очень длинный нож, но его дал мне Рагнар, и я с гордостью его носил.
– Не сломай клинок, – сказал я.
В ответ она показала мне язык и принялась выковыривать из дыры раствор. Я же вернулся во двор взглянуть на бассейн. Он был грязным и позеленевшим, но когда-то, я не сомневался, был наполнен прозрачной водой. Посреди бассейна на небольшом камушке сидела лягушка, и я снова вспомнил, как называл отец жителей Восточной Англии: жалкие лягушки.
В ворота вошел Веланд, остановился, облизнул губы и слегка улыбнулся.
– Что, потерял свой тесак, Утред?
– Нет, – ответил я.
– Меня послал Рагнар, – сказал он, – мы уезжаем.
Я кивнул, но ничего не ответил. Я знал, что Рагнар протрубит в рог, когда настанет время уезжать.
– Идем же, парень, – сказал он.
Я снова молча кивнул.
Его темные глаза скользнули по пустым окнам дома, потом он посмотрел на бассейн.
– Это лягушка, – спросил он, – или жаба?
– Лягушка.
– Во Франкии, – сказал он, – считают, что лягушек можно есть. – Он подошел к бассейну, и я сделал шаг в сторону, чтобы нас по-прежнему разделяла каменная чаша. – А ты ел лягушек, Утред?
– Нет.
– Хочешь попробовать?
– Нет.
Он сунул руку в кожаный мешок, свисающий с перевязи меча, надетой поверх порванной кольчуги. Теперь у него имелись деньги, два браслета, хорошие башмаки, железный шлем, длинный меч и кольчуга, хотя и требующая починки, но все равно гораздо лучше тех лохмотьев, в которых он впервые явился в дом Рагнара.
– Получишь монету, если поймаешь лягушку, – сказал он, подбрасывая серебряный пенни.
– Я не хочу ловить лягушку, – проговорил я угрюмо.
– А я хочу. – Он ухмыльнулся и выхватил меч – клинок просвистел по деревянным ножнам.
Потом Веланд шагнул в бассейн – вода не доходила даже до верха его башмаков. Лягушка поскакала прочь, шлепая по зеленой тине, но Веланд не смотрел на нее, он смотрел на меня, и я знал, что он хочет меня убить, но почему-то не мог двинуться.
Я был ошеломлен и в то же время не удивился. Веланд никогда не нравился мне, я никогда ему не доверял. Я понял, что его послали меня убить, но он не сумел этого сделать, потому что до сего момента я всегда был на людях. Когда же Брида увела меня от остальной дружины Рагнара, Веланд решил воспользоваться подвернувшимся случаем.
Улыбаясь мне, он дошагал до середины бассейна, подошел еще ближе, поднял меч… И тут я наконец очнулся и помчался по галерее с колоннами. В дом я бежать не хотел, там была Брида, и я понимал, что Веланд убьет и ее, если увидит. Он выскочил из бассейна и кинулся за мной. Я завернул за угол галереи, и тут он меня перехватил. Я рванулся назад, надеясь добраться до ворот, но он это понял и встал между воротами и мной. Его башмаки оставляли на римских плитках мокрые следы.
– В чем дело, Утред? – спросил он. – Лягушек боишься?
– Что тебе надо?
– Ага, растерял наглость, олдермен? – Он надвигался на меня, водя мечом из стороны в сторону. – Твой дядя шлет тебе привет и надеется, что ты будешь гнить в аду, пока он поживает в Беббанбурге.
– Так ты из… – начал я, но и так было ясно, что Веланд служит Эльфрику, поэтому я не потрудился закончить фразу, а отскочил назад.
– Наградой за твою смерть будет столько серебра, сколько весит новорожденный ребенок, – сказал Веланд. – Должно быть, ребенок уже родился, и дядя с нетерпением ждет твоей смерти. Я почти добрался до тебя той ночью под Снотенгахамом, едва не убил стрелой прошлой зимой, но ты вывернулся. Однако на сей раз все получится, и быстро. Твой дядя велел сделать это быстро, поэтому встань на колени, просто встань на колени. – Он махал мечом вправо-влево, со свистом рассекая воздух. – Я еще не дал мечу имя, – продолжал он. – Наверное, теперь буду звать его Убийцей Сирот.
Я отпрыгнул вправо, затем влево, но он был проворен, как хорек, и преградил мне путь. Я понимал, что загнан в угол, он тоже понимал это и улыбался.
– Я сделаю все быстро, – сказал он, – обещаю.
И тут Веланда ударил по шлему кусок черепицы. Он не был ранен, но от неожиданности отшатнулся и стал озираться по сторонам. Второй кусок попал ему в живот, третий – в плечо, и Брида закричала с крыши:
– Назад, через дом!
Я побежал. Меч просвистел в каком-то дюйме от меня, я подлетел к двери, промчался по колеснице, запряженной рыбиной, нырнул во вторую дверь, в третью, увидел открытое окно и выскочил в него. Брида спрыгнула с крыши, и мы с ней понеслись к недалекому лесу.
Веланд гнался за нами, но остановился, когда мы скрылись под деревьями.
Тогда он повернул на юг и ушел. Он сбежал, потому что знал, что с ним сделает Рагнар… А я, увидев Рагнара, почему-то заплакал. Почему? Не знаю, наверное, потому, что получил доказательства: Беббанбург потерян, мой милый дом занят врагом, у которого сейчас, возможно, уже родился сын.
Брида получила браслет, и Рагнар дал всем понять, что, если кто-нибудь ее тронет, он лично располосует обидчика колуном. Обратно она ехала на коне Веланда.
А на следующий день пришли враги.

* * *

Равн плыл с нами, и я снова стал его глазами, описывая, как армия Восточной Англии строится на невысоком клочке сухой земли к югу от нашего лагеря.
– Сколько знамен? – спросил он.
– Двадцать три, – ответил я, сосчитав.
– Что на них нарисовано?
– В основном кресты, – сказал я, – и какие-то святые.
– Жалкий человек, король Эдмунд, – заметил Равн. – Как-то раз он пытался сделать меня христианином.
Старик хмыкнул, вспомнив об этом.
Мы сидели на носу одного из причаливших к берегу судов: Равн – на стуле, мы с Бридой – у его ног, а мерсийские близнецы, Кеолнот и Кеолберт, пристроились чуть поодаль. Они были взятыми в заложники сыновьями епископа Этельбрида из Снотенгахама: хотя отец их приветствовал приход датской армии, человек делается более искренним в своих чувствах, если его сыновей берут в заложники. Так сказал Равн.
Заложников из Мерсии и Нортумбрии было около дюжины – все сыновья знатных людей, и всем им грозила смерть, если бы их отцы попытались предпринять что-нибудь против датчан. В армии находились и простые англичане, воины, – если бы не язык, они не отличались бы от датчан. Большинство из них были либо преступниками, либо людьми без хозяев, и все – отчаянными бойцами, как раз такими, каких не хватало англичанам, чтобы дать отпор врагу. А теперь эти люди сражались на стороне датчан против короля Эдмунда.
– К тому же король – дурак, – насмешливо добавил Равн.
– Почему? – спросил я.
– Он позволил нам зимовать у себя, до того как мы захватили Эофервик, – пояснил Равн. – А мы взамен пообещали не убивать его священников.
Старик негромко засмеялся.
– Что может быть глупее. Если бы от их бога была хоть какая-то польза, мы бы и так не смогли их убить.
– А почему он позволил вам там зимовать?
– Потому что так было легче, чем с нами сражаться, – пояснил Равн.
Он говорил по-английски, потому что дети, кроме меня, не знали датского, хотя Брида очень быстро все схватывала. У нее был ум, как у лисички, быстрый и изворотливый.
Равн улыбнулся.
– Глупый король Эдмунд думал, что весной мы уйдем и больше не вернемся, но вот мы здесь.
– Он не должен был так поступать! – заявил один из близнецов.
Я не отличал их друг от друга, но оба раздражали меня своим патриотизмом, хотя отец их и переметнулся к врагам. Им было десять лет, и они вечно упрекали меня за любовь к датчанам.
– Конечно, не должен, – согласился Равн.
– Он должен был на вас напасть! – сказал Кеолнот… или Кеолберт.
– И тогда потерпел бы поражение, – ответил Равн. – Мы жили в обнесенном стенами лагере. А он платил деньги, чтобы мы не беспокоили его.
– Я как-то раз видела короля Эдмунда, – ввернула Брида.
– Где, девочка? – спросил Равн.
– Он приезжал в монастырь молиться, – ответила она, – и пердел, опускаясь на колени.
– Без сомнения, бог оценил его подношение, – надменно произнес Равн и нахмурился, потому что близнецы тут же принялись издавать соответствующие звуки.
– А римляне были христианами? – спросил я, вспомнив, как восхитила меня римская ферма.
– Не всегда, – ответил Равн. – Когда-то у них были собственные боги, но римляне отреклись от них, стали христианами и после того уже не знали ничего, кроме поражений. Где сейчас наши воины?
– Все еще идут, – объяснил я.
Убба собирался разбить лагерь и вынудить Эдмунда атаковать на вытянутом перешейке, чтобы уничтожить его армию под нашей короткой земляной насыпью. Но вместо этого англичане выстроились южнее предательской низменности, приглашая перейти в наступление нас.
Уббе и хотелось так поступить. Он заставил Сторри бросить палочки с рунами, и ходили слухи, будто руны дали двусмысленный ответ, поэтому Убба осторожничал. Он был могучим воином, но всегда медлил перед битвой. Однако руны не предсказали полного провала, и он повел армию туда, где она теперь и стояла, – на клочок суши, откуда к невысокому холму вели две дороги. Знамя Уббы, знаменитый ворон на треугольном полотнище, виднелось между двух дорог, каждую из которых защищал мощный клин англичан. Какую бы дорогу ни выбрал Убба, горстке наших воинов пришлось бы сражаться с целой толпой, и, должно быть, Убба засомневался, потому что медлил с решением.
Я описал все это Равну.
– Негоже терять людей, даже если в результате мы победим, – проговорил старик.
– Но если мы убьем много их воинов? – спросил я.
– У них много людей, у нас – мало. Если мы убьем тысячу их воинов, завтра у них будет новая тысяча, а если мы потеряем сотню, нам придется ждать прибытия кораблей, чтобы заменить погибших.
– Новые корабли придут, – сказала Брида.
– Не думаю, что они явятся в нынешнем году, – возразил Равн.
– Да нет, они уже идут! – Брида махнула рукой, и я увидел четыре судна, пробирающиеся через лабиринт низких островков и бухточек.
– Говори, – нетерпеливо потребовал Равн.
– Четыре корабля, – сказал я, – движутся с запада.
– С запада? Не с востока?
– С запада, – подтвердил я. Это означало, что они идут не с моря, а с одной из четырех рек, впадающих в Гевэск.
– Носы? – продолжал Равн.
– На носах нет драконов, – сказал я, – просто деревянные шесты.
– Весла?
– Десять с каждого борта, а может, одиннадцать. Но там больше людей, чем весел.
– Английские корабли! – воскликнул Равн изумленно, потому что у англичан почти не было судов, кроме небольших рыбацких лоханок и нескольких похожих на бочонки торговых кораблей.
Но эти четыре были военными, длинными и изящными, как и суда датчан. И они шли вперед через путаницу шхер, чтобы атаковать стоящий у берега флот Уббы. Я увидел дым, поднимающийся с палубы первого судна, и понял, что там есть жаровня – значит, они хотели сжечь корабли датчан и таким образом поймать Уббу в ловушку.
Но Убба тоже увидел суда, и датская армия немедленно устремилась назад, в лагерь. Головной английский корабль начал обстреливать зажигательными стрелами ближайшее судно датчан, на борту которого были часовые, но, поскольку охранять драккары обычно оставляли больных и раненых, те не могли защититься от атаки с воды.
– Мальчики! – проорал один из часовых.
– Бегите, – велел нам Равн, – бегите!
Брида, которая считала, что она ничем не хуже мальчишек, побежала вместе со мной и близнецами. Мы спрыгнули на берег и помчались по кромке воды к датскому кораблю, над которым сгущался дым. Теперь уже с двух английских судов летели горящие стрелы, а два оставшихся пытались пройти вперед, чтобы добраться до остальных датских кораблей.
Наша работа заключалась в том, чтобы тушить огонь, пока часовые метали копья в англичан. Я нагребал щитом песок и засыпал им огонь. Английские корабли были уже близко, и я видел, что они построены из свежего сырого дерева. Рядом со мной упало копье, я схватил его и метнул обратно, но слишком слабо: оно ударилось о весло и плюхнулось в воду. Близнецы даже не пытались тушить огонь, и я ударил одного из них, пригрозив как следует поколотить, если они не примутся за работу. Однако спасать корабль было уже поздно: он пылал со всех сторон, поэтому мы побежали к следующему.
Два десятка горящих стрел воткнулись в его скамьи, еще одна угодила в свернутый парус, и двое из мальчиков-заложников упали мертвыми у кромки воды.
Головной английский корабль уже подошел к берегу, на его носу столпились люди с копьями, топорами и мечами.
– Эдмунд! – орали они. – Эдмунд!
Нос судна ткнулся в песок, англичане спрыгнули на берег и кинулись убивать датских часовых. Огромные топоры опускались, кровь брызгала на землю, ее смывали мелкие волны. Я схватил Бриду за руку и оттащил в сторону, шлепая по мелководью, где из воды выскакивали испуганные серебристые мальки.
– Мы должны спасти Равна, – сказал я.
Брида засмеялась: она любила хаос.
Причалили уже три корабля, их команды высадились на берег, и теперь англичане добивали часовых. Последнее судно еще только приближалось, плюя горящими стрелами, но войско Уббы уже вернулось в лагерь, и датчане с воплями мчались на англичан.
Несколько человек остались под знаменем с орлом на земляном валу, чтобы в случае чего не дать королю Эдмунду захватить лагерь, а все остальные с воем вершили месть. Датчане любили свои корабли. «Корабль, – говорили они, – словно женщина или меч, тонкий и прекрасный, за него стоит даже умереть и, конечно, за него стоит сражаться».
Восточные англичане, которые так хорошо начали атаку, допустили ошибку, потому что наступил отлив и теперь им было не увести свои суда по обмелевшему заливу. Несколько датчан обороняли уцелевшие корабли, осыпая единственное непричалившее судно градом стрел, копий и метательных топоров, пока остальные сражались на берегу.
То была настоящая резня. Работа датчан. Битва, достойная того, чтобы ее воспевали скальды. Кровь уносил отлив, кровь плескалась в волнах, люди кричали и падали, а над ними клубился дым от горящих судов, такой густой, что солнце казалось красным над покрасневшим песком, и в этом дыму неистовые датчане были ужасны.
Тогда я впервые увидел Уббу в бою и восхищался им, несущим смерть мрачным воином, певцом клинка. Он не сражался в клине, он наскакивал на врагов, ударяя щитом по одному, пока его боевой топор рубил другого; он казался непобедимым. В какой-тот миг его со всех сторон окружили английские воины, а потом раздался яростный крик, грохот железа о железо, и Убба выбрался из свалки. Лезвие его топора было в крови, борода – тоже, он швырнул своих врагов в кровавые волны и теперь озирался в поисках новых жертв.
Рядом с ним бился Рагнар, и воины Рагнара тоже рубили врагов у кромки воды, с ненавистью вопя на людей, которые сожгли их корабли.
Когда крики и резня прекратились, мы насчитали шестьдесят восемь мертвых англичан, но это были не все погибшие, потому что некоторые бежали в море и утонули, пошли на дно под весом доспехов и оружия. Единственному английскому судну удалось уйти – то был корабль смерти, по его новенькой обшивке текла кровь.
Победители сплясали на трупах, а потом сложили в груду захваченное оружие.
Тридцать погибших датчан сожгли вместе с полуобгоревшим судном. Пострадало шесть датских кораблей, но Уббе досталось три английских, успевших причалить к берегу. Рагнар заявил, что это дерьмо, а не корабли.
– Чудо, что они вообще держатся на воде, – сказал он, пиная ногой плохо пригнанные доски обшивки.
«Но англичане хорошо атаковали», – подумал я. Они наделали ошибок, но они дали щелчка гордым датчанам и сожгли их драккары. Если бы король Эдмунд перешел через стену, окружавшую лагерь, все могло бы закончиться поражением датчан. Но король Эдмунд этого не сделал. Наоборот, пока его воины гибли в дыму, он ушел прочь.
Он думал, что датская армия придет с моря, но оказалось, что настоящие силы двигались по суше, и король только что узнал, что Ивар Бескостный вторгся на его земли.
А Убба был в бешенстве. Нескольких английских пленников принесли в жертву Одину: их крики должны были дать понять богу, что мы нуждаемся в его помощи.
На следующее утро, оставив дымящиеся черные скелеты сгоревших судов на берегу, мы направили драккары на запад.

Глава четвертая

Король Восточной Англии Эдмунд теперь считается святым, одним из тех благословенных, чьи души вечно пребывают в тени Бога. Во всяком случае, так мне говорили священники. «На небесах, – говорили они, – святые занимают особое место, они живут в огромном зале Господа и все время поют ему хвалы». Вечно. Сидят и поют хвалы. Беокка постоянно твердил, что это чудесное времяпрепровождение, но мне оно кажется чрезвычайно тоскливым. Датчане же считают, что их мертвецов валькирии уносят в Валгаллу, пиршественный зал Одина, и там воины проводят дни в битвах, а ночи – в пирах и забавах. Но я не осмелился сказать священникам, что это мне кажется гораздо лучшей загробной наградой, чем вечное пение под бряцанье золотых арф. Как-то раз я спросил одного священника, есть ли на небесах женщины.
– Конечно есть, мой господин, – ответил он, обрадованный, что я проявил интерес к догматам, – многие из благословенных святых – женщины.
– Я говорю о женщинах, с которыми можно спать, епископ.
Он сказал, что будет за меня молиться. Наверное, и впрямь молится.
Не знаю, был ли король Эдмунд святым. Но дураком точно был. Он дал датчанам убежище перед их нападением на Эофервик, и не только убежище. Он платил им, давал им пищу, поставлял лошадей в их армию – и все это за обещание, что весной они уйдут из Восточной Англии и не тронут ни одного священника. Датчане сдержали обещание, а когда спустя два года вернулись, став гораздо сильнее, король Эдмунд решил с ними сражаться. Он видел, что случилось с Мерсией и Нортумбрией, и должен был понимать, что его королевство ожидает та же участь… Поэтому собрал войско, помолился Богу и вышел на битву.
Сначала он явился биться с нами на побережье, затем, услышав, что Ивар обогнул по суше залитые водой просторы к западу от Гевэска, развернулся и двинулся к нему навстречу. Тогда Убба повел наш флот вверх по Гевэску; мы поднимались по одной из рек до тех пор, пока русло не сделалось совсем узким и грести стало невозможно. После этого суда потащили на канатах, бредя по пояс в воде, а когда нельзя было больше сделать ни шагу, оставили суда под охраной, и войско пошло по бесконечному болоту. Очень не скоро мы выбрались на твердую землю, не зная, куда именно попали, зная только, что, если держать на юг, мы выйдем к дороге, по которой навстречу Ивару движется Эдмунд. А стоит перекрыть эту дорогу, как король окажется зажатым между нашей армией и армией Ивара.
Так и случилось. Ивар дал бой, клин на клин, но мы ничего об этом не знали, пока не появились первые беглецы, удирающие на восток. Наткнувшись на новый клин, они предпочли рассеяться по полю, вместо того чтобы сражаться, и мы их переловили. Пленники рассказали, что Ивар без труда разбил Эдмунда; это подтвердилось на следующий день, когда появились первые всадники армии Ивара.
Король Эдмунд бежал на юг. Восточная Англия была большой страной, он запросто мог бы укрыться в какой-нибудь крепости или удрать в Уэссекс, но вместо этого положился на Бога и остановился в небольшом, затерянном среди болот монастыре в Дисе. Возможно, король решил, что там его не найдут. Я слышал, что какой-то монах наобещал, будто Бог закроет монастырь стеной непроницаемого тумана, в котором язычники заблудятся, но туман так и не появился, вместо него пожаловали датчане.
Ивар, Убба и их брат Хальфдан прискакали в Дис с половиной армии, в то время как вторая половина усмиряла Восточную Англию, то есть насиловала, жгла и убивала до тех пор, пока люди не смирялись, что случалось довольно скоро. Восточная Англия пала так же быстро, как Мерсия, и единственной неприятной вестью для датчан была весть о волнениях в Нортумбрии. Ходили слухи о восстании, во время которого погибли датчане, и Ивар хотел разобраться в этом, но не осмелился так быстро покинуть только что завоеванную Восточную Англию. Поэтому в Дисе он предложил Эдмунду остаться королем, каким остался Бургред в Мерсии.
Переговоры состоялись в монастырской церкви, которая оказалась большой деревянной постройкой, хоть и с соломенной крышей, зато с кожаными панелями на стенах, разрисованными аляповатыми картинками. На одной изображалось, как голые люди спускаются в ад, где их пожирает громадный змей с клыкастой пастью.
– Нидхёгг, – с содроганием произнес Рагнар.
– Нидхёгг?
– Змей, обитающий в Нифльхейме, – пояснил он, тронув свой амулет-молот.
Я знал, что Нифльхейм – это северный ад, где, в отличие от ада христианского, царит ледяной холод.
– Нидхёгг пожирает мертвецов, – продолжал Рагнар, – а еще грызет древо жизни. Он хочет погубить весь мир, чтобы настал конец времен.
Он снова дотронулся до молота на шее.
Еще одно полотно, за алтарем, изображало Христа на кресте, а рядом висело третье кожаное полотнище, заворожившее Ивара. Обнаженный человек в одной набедренной повязке был привязан к столбу, в него стреляли лучники. Не меньше двух десятков стрел пронзили бледное тело, но человек сохранял благостное выражение лица и слегка улыбался, как будто, несмотря на все свои беды, был вполне доволен жизнью.
– Кто это? – вопросил Ивар.
– Благословенный святой Себастьян, – ответил через переводчика сидевший перед алтарем король Эдмунд.
Ивар, не сводя угрюмых глаз с картины, пожелал услышать историю целиком, и Эдмунд рассказал, как благословенный святой Себастьян, римский воин, отказался отречься от своей веры, и тогда император приказал расстрелять его из луков.
– Но он остался жив! – с восторгом продолжал Эдмунд. – Он выжил, потому что Господь защитил его, Господь всемилостивый!
– Остался жив? – с недоверием уточнил Ивар.
– И тогда император приказал до смерти забить его дубинами, – завершил рассказ переводчик.
– Значит, он все-таки умер?
– Он отправился на небеса, – заявил король Эдмунд, – значит остался жив.
Убба влез в разговор, желая, чтобы ему объяснили, что же происходит на небесах, и Эдмунд живо обрисовал их прелести. Но Убба с отвращением плюнул, поняв, что небеса – это Валгалла, лишенная всех увеселений.
– И христиане мечтают попасть на такие небеса? – с недоверием спросил он.
– Конечно, – сказал переводчик.
Убба презрительно хмыкнул.
С ним и его братьями явилось столько датских воинов, что они даже не смогли втиснуться в церковь, а вся свита Эдмунда состояла из двух священников и шести монахов. Все слушали, как Ивар объявляет свое решение. Король Эдмунд останется жить, будет править Восточной Англией, но в главной крепости останется датский гарнизон. Датчанам дадут любые земли, которые им понравятся, за исключением королевских угодий. Эдмунд обязуется предоставлять датской армии лошадей, снабжать деньгами и провиантом, а королевское войско (то, что от него осталось) должно подчиняться приказам датчан. У Эдмунда нет сыновей, зато у его оставшихся в живых вассалов – есть, и эти сыновья станут заложниками, чтобы жители Восточной Англии соблюдали условия, предложенные Иваром.
– А если я отвечу «нет»? – спросил Эдмунд.
Ивар удивился.
– Тогда мы все равно заберем земли.
Король посовещался со своими священниками и монахами. Эдмунд был высоким, тощим и лысым, как яйцо, хотя ему было не больше тридцати лет, с выпученными глазами, поджатыми губами и вечно нахмуренным лбом. Благодаря своему белому балахону он и сам походил на священника.
– А что будет с Божьей церковью? – наконец спросил он Ивара.
– А что с ней такое?
– Ваши люди разбили алтари, убили слуг Господа, осквернили Его образы и украли Его драгоценности!
Король по-настоящему рассердился: вцепившись одной рукой в подлокотник своего кресла, другой он размахивал в такт своим обвинениям.
– Твой Бог не может сам о себе позаботиться? – поинтересовался Убба.
– Наш бог – могущественный бог, – заявил Эдмунд, – создатель мира, но он позволяет существовать злу, чтобы испытать нас!
– Аминь, – пробормотал один из священников, пока переводчик передавал Ивару слова короля.
– Он привел сюда вас, язычников с севера! – сказал, словно выплюнул, король. – Иеремия предсказывал это!
– Иеремия? – На этот раз Ивар растерялся.
У одного из монахов имелась книга – первая, которую я увидел за многие годы, – и он открыл кожаную обложку, перевернул негнущиеся страницы и передал книгу королю. Тот вынул из кармана маленькую указку из слоновой кости, чтобы водить ею по нужным словам.
– Quia malum ego, – пророкотал он, водя светлой указкой по строкам, – adduco ab aquilone et contritionem magnam!
Тут он замолчал и сверкнул на Ивара глазами. Некоторые датчане, потрясенные неистовостью слов короля, хоть и не поняли ни единого, стали прикасаться к своим амулетам. Священники Эдмунда глядели на нас с укором. В стрельчатое окно влетел воробей и присел на секунду на перекладину высокого распятия, стоящего на алтаре.
На мрачном лице Ивара ничего не отразилось, и наконец до переводчика, который был одним из священников Эдмунда, дошло, что страстные слова короля не имеют для нас ни малейшего смысла.
– «Ибо приведу я зло с севера, – перевел он, – и с ним погибель».
– Так сказано в книге! – яростно произнес Эдмунд, возвращая том монаху.
– Можешь оставить себе свою церковь, – небрежно произнес Ивар.
– Этого мало, – заявил Эдмунд и встал, чтобы придать внушительности своим словам. – Я буду править этими землями, я буду терпеть ваше присутствие, коли так суждено, я буду давать вам лошадей, еду, деньги и заложников – но только если вы, все до единого, преклоните колени перед Богом. Вы должны креститься!
Эти слова не перевел ни датский переводчик, ни переводчик короля, и в итоге Убба вопросительно взглянул на меня.
– Надо будет встать в бочку с водой, – сказал я, вспомнив, как Беокка крестил меня после гибели брата, – а потом тебя еще польют водой сверху.
– Они хотят меня помыть? – поразился Убба.
Я пожал плечами.
– Так они обычно делают, господин.
– Вы станете христианами! – сказал Эдмунд, раздраженно взглянув на меня. – Креститься можно и в реке, мальчик. Не обязательно в бочке.
– Они хотят помыть вас в реке, – пояснил я Ивару и Уббе, и датчане захохотали.
Ивар задумался. Постоять несколько минут в реке было не так уж сложно, особенно если потом он сможет быстро вернуться в Нортумбрию и выяснить, что там произошло.
– Я смогу поклоняться Одину после этого омовения? – спросил он.
– Конечно нет! – сердито заявил Эдмунд. – Есть только один Бог!
– Богов много, – возразил Ивар, – много! Это знают все!
– Есть только один Бог, и вы обязаны ему служить.
– Но побеждаем мы, – терпеливо, словно ребенку, втолковывал Ивар, – значит наши боги сильнее вашего.
Король содрогнулся, услышав такое богохульство.
– Ваши боги – ложные, – сказал он, – они порождение дьявола, они зло, которое приводит тьму в этот мир, а наш Бог велик, всемогущ и светел.
– Докажи, – предложил Ивар.
После этого повисла тишина. Король, его священники и монахи уставились на Ивара в явном замешательстве.
– Докажи, – повторил Ивар, и датчане зашумели, поддерживая его идею.
Король Эдмунд заморгал, явно растеряв свой пыл, затем его осенило, и он указал на кожаное полотнище, изображающее святого Себастьяна в виде мишени для лучников.
– Наш Бог спас святого Себастьяна от стрел! – сказал Эдмунд. – Разве этого доказательства недостаточно?
– Но он все равно умер, – заметил Ивар.
– Только потому, что на то была воля Божья.
Ивар обдумал это утверждение.
– Значит, твой Бог защитит тебя от моих стрел? – поинтересовался он.
– Да, если на то будет Его воля.
– Так давай попробуем, – предложил Ивар. – Мы будем в тебя стрелять, и, если ты останешься жив, мы помоемся в реке.
Эдмунд уставился на датчанина, гадая, не шутит ли он, а когда понял, что Ивар говорит серьезно, заволновался. Король разинул рот, но снова закрыл его, ничего не сказав. Тут один из монахов что-то забормотал, должно быть пытаясь убедить короля, что Бог посылает ему испытание ради укрепления церкви, что свершится чудо – и тогда датчане станут христианами и все мы сделаемся друзьями, а закончим тем, что вместе будем распевать на небесах. Короля его доводы не вполне убедили (если, конечно, монах толковал именно об этом), но датчанам уже хотелось увидеть чудо, и теперь у Эдмунда не осталось выбора.
Несколько человек оттеснили монахов и священников, кто-то отправился за луками и стрелами.
Король, угодивший в ловушку собственной веры, встал на колени перед алтарем и молился так горячо, как едва ли когда-нибудь молился человек. Датчане посмеивались. Я был в восторге. Наверное, я надеялся увидеть чудо, не потому, что был христианином, а просто мне этого хотелось. Беокка часто рассказывал мне о чудесах, подчеркивая, что они – истинные доказательства превосходства христианства, но я ни разу не видел ни одного. Никто в Беббанбурге не ходил по воде, там не вылечился ни один прокаженный, и сияющие ангелы не парили в ночном небе… Но сейчас, наверное, я увижу силу Бога, о которой постоянно толковал мне Беокка.
Брида же просто хотела посмотреть, как умрет Эдмунд.
– Готов? – спросил Ивар у короля.
Эдмунд поглядел на своих монахов и священников, и мне стало любопытно, не захочет ли король предложить кому-нибудь из них заменить его в испытании божественной силы. Потом он нахмурился и поглядел на Ивара.
– Я принимаю твое предложение, – провозгласил он.
– Насчет того, что мы в тебя стреляем?
– Насчет того, что я останусь здесь королем.
– Но ты же сначала хотел меня помыть.
– Мы можем обойтись и без этого, – заявил Эдмунд.
– Нет. Ты заявил, что твой бог всемогущ, что он единственный, и я хочу получить доказательства. Если ты прав, мы все помоемся в реке. Идет?
Этот вопрос был обращен к датчанам, которые одобрительно взревели.
– Только не я, – сказал Равн, – я не полезу в реку!
– Мы все помоемся! – прорычал Ивар – и я понял, что он всерьез заинтересован в результате грядущего испытания, даже больше, чем в скором и окончательном перемирии с Эдмундом. Всем людям необходима поддержка бога, и Ивар пытался выяснить, неужели все эти годы поклонялся не тому божеству.
– Ты в доспехах? – спросил он Эдмунда.
– Нет.
– Лучше проверить, – вмешался Убба, поглядев на роковую картину. – Разденьте его, – приказал он.
Король и монахи протестовали, но датчане настояли на своем, и Эдмунда раздели догола.
Брида развеселилась.
– Какой он хилый, – сказала она.
Эдмунд, ставший теперь предметом насмешек, изо всех сил старался выглядеть величественно. Священники и монахи встали на колени, молясь, а шесть лучников выстроились в дюжине шагов от своей мишени.
– Сейчас узнаем, – сказал Ивар, сдерживая смех, – такой же сильный английский бог, как датские боги? Если это так и король останется жив, все мы станем христианами, все до единого!
– Только не я, – снова проговорил Равн, но тихо, чтобы Ивар не услышал. – Расскажи мне, что происходит, Утред.
Рассказ мой длился недолго. Шесть стрел попали в цель, король закричал и упал, дергаясь, как пойманный лосось, потом в него вонзилось еще шесть стрел. Кровь залила алтарь. Эдмунд еще немного подергался, и лучники продолжали стрелять, хотя целились куда попало, потому что едва стояли на ногах от смеха. Они стреляли, пока король не стал похож на дикобраза, так густо утыкали его оперенные стрелы. К тому времени он был мертв. Его белая кожа стала красной от крови, рот широко раскрылся. Он был мертв.
Его Бог гнусно предал его. Конечно, в наши дни никто так не говорит, вместо этого детей учат, что храбрый Эдмунд выступил против датчан, потребовал от них отречься от язычества, за что и был убит. Поэтому теперь он святой мученик, счастливо вознесшийся на небеса, но правда в том, что он был дураком и сам обрек себя на гибель.
Священники и монахи запричитали, и тогда Ивар приказал убить заодно и их. После же постановил, что ярл Годрим, один из его вождей, будет править Восточной Англией, а Хальфдан совершит несколько вылазок, дабы отбить у местных жителей охоту сопротивляться. Годриму с Хальфданом оставили треть армии, чтобы держать Восточную Англию в узде, а все остальные отправились усмирять взбунтовавшуюся Нортумбрию.
Восточной Англии больше не существовало.
Уэссекс остался последним английским королевством.

* * *

Мы вернулись в Нортумбрию: половину пути прошли на веслах, половину – под парусом, ведя «Летучего змея» вдоль побережья, затем снова пошли на веслах по рекам против течения, миновали Хамбер, затем Уз и наконец увидели стены Эофервика. Здесь мы вытащили корабль на сухой берег, чтобы судно не сгнило зимой.
Ивар и Убба возвращались вместе с нами, поэтому по реке двигалась целая флотилия. Весла опускались и поднимались, на носах вместо снятых драконьих голов торчали зеленые дубовые ветки, означавшие, что мы возвращаемся с победой. Мы привезли домой много сокровищ. Датчане очень ценили сокровища. Люди шли за своими ярлами, потому что знали: их вознаградят серебром, а после захвата трех из четырех королевств Англии у датчан накопились целые состояния, и некоторые даже решили отвезти часть денег домой, в Данию. Большинство же остались, потому что самое богатое королевство еще не было завоевано, и люди думали, что станут богатыми, как боги, когда падет Уэссекс.
Ивар с Уббой возвращались в Эофервик в ожидании неприятностей. Они развесили щиты по бортам своих кораблей, но, какие бы бури ни тревожили Нортумбрию, на городе они не отразились. Король Эгберт, правивший от имени датчан, даже сердито заверил, что никаких волнений и не было. Архиепископ Вульфер утверждал то же самое.
– Везде есть разбойники, – высокомерно проговорил он, – может, вы об этом слышали?
– А может, это вы глухие, раз не слышали о волнениях, – проворчал Ивар.
И он оказался прав, потому что, когда разнеслись слухи о возвращении армии, от олдермена Риксига из Дунхолма примчались гонцы. Дунхолм был большой крепостью на высоком утесе, который огибала река Виир. Утес и река делали Дунхолм почти таким же неприступным, как Беббанбург, и там правил Риксиг, который ни разу не поднимал меча на датчан. Когда мы атаковали Эофервик, когда погиб мой отец, Риксиг сказался больным и его люди остались дома, но теперь он послал слуг сообщить Ивару, что у Гируума перебили отряд датчан. Это произошло в знаменитом монастыре, где человек по имени Бе́да написал историю английской церкви, которую вечно нахваливал мне Беокка. Он говорил, что, когда я научусь читать как следует, я сам смогу насладиться этим произведением. Мне до сих пор еще только предстоит это удовольствие, но в Гирууме я побывал и видел место, где была написана книга, потому что Рагнару поручили отправиться туда и выяснить, что же произошло.
Похоже, шестеро датчан, все люди без хозяев, отправились в Гируум и потребовали, чтобы им показали сокровища монастыря. Когда монахи сказали, у них нет ни пенни, шестеро начали убивать, но монахи дали им отпор, а поскольку монахов было два десятка и им еще помогали горожане, шестеро датчан были убиты, насажены на колья и оставлены гнить на берегу. Если бы на этом все и закончилось! Рагнар признавал, что те датчане сами виноваты, вот только монахи, ободренные успехом, двинулись на запад по реке Тайн и напали на датское поселение, где было всего несколько человек, слишком старых или больных, чтобы идти дальше с армией. Монахи изнасиловали и перебили там около двадцати женщин и детей, утверждая, что ведут священную войну. К стихийно собравшейся армии присоединялось все больше народу, но олдермен Риксиг, испугавшись мести датчан, отправил своих людей на усмирение восстания и схватил много бунтарей, включая дюжину монахов, которые теперь сидели под замко́м в крепости над рекой.
Все это сообщили гонцы Риксига и подтвердили те, кто пережил бойню, в том числе девочка возраста Тайры. Она рассказала, что монахи по очереди изнасиловали ее, а потом насильно окрестили. Она сказала, что с ними были и монахини, которые побуждали мужчин к насилию, а потом принимали участие в убийствах.
– Змеиное гнездо, – сказал Рагнар.
Я еще никогда не видел его таким злым, даже после случая со Свеном. Мы откопали несколько погибших датчан, все они были раздеты и в крови. Всех их пытали перед смертью.
Мы нашли священника и заставили назвать самые большие мужские и женские монастыри Нортумбрии. Среди них, конечно, был Гируум, а еще один большой женский монастырь сразу за рекой и другой – на юге, там, где река Виир впадала в море. Много монахинь жили в Стреоншеле, неподалеку от Эофервика, а на острове, который Беокка всегда называл священным, находился монастырь Линдисфарена. Существовало и много других монастырей, но Рагнару было достаточно самых главных.
Он отправил гонцов к Уббе и Ивару, предлагая их людям обесчестить всех монахинь Стреоншела и убить всех, кто принимал участие в мятеже, а сам отправился в Гируум. Все монахи были перебиты, все постройки, кроме каменных, сожжены, все сокровища захвачены – а под церковью оказались спрятаны серебро и золото.
Помню, мы нашли и большую стопку пергаментных листов, сплошь исписанных мелкими черными буквами. Тогда я не понял, что это за листы, и теперь тоже не знаю, что в них было написано, потому что их сожгли. Когда от Гируума ничего не осталось, мы отправились на юг, к монастырю в устье Виира, и там повторилось то же самое. Затем мы перешли через Тайн и разгромили женский монастырь на северном берегу; тамошние монашки, возглавляемые аббатисой, специально изрезали себе лица, зная, что мы идем. Чтобы избежать бесчестия, они изранили щеки и лбы и встретили нас все в крови, причитающие и страшные. Не знаю, почему они не сбежали, а вместо этого остались ждать своей смерти, проклиная датчан и прося небеса покарать врагов.
Я никогда не говорил Альфреду, что участвовал в знаменитом уничтожении северных монастырей. Эту историю до сих пор приводят как пример ярости и вероломства датчан; каждый ребенок в Англии знает историю о монашках, изрезавших лица до кости, чтобы избежать изнасилования благодаря своему уродству… Что помогло им не больше, чем молитвы Эдмунда помогли королю спастись от стрел.
Помню, однажды на Пасху я услышал проповедь об этих самых монахинях и с трудом удержался, чтобы не сказать, как все было на самом деле. Священник утверждал, будто датчане обещали не трогать монахов и монахинь Нортумбрии, что уже было неправдой. Он говорил, будто для резни не было причин, – еще одна очевидная ложь. А еще он рассказал сказку, как монахини помолились и Господь закрыл ворота монастыря непроницаемой вуалью и как датчане бились об эту завесу, но не смогли за нее проникнуть; а я гадал, зачем же, если у монахинь был такой незримый щит, они калечили себя. Видимо, они знали, как завершится история, ведь датчане якобы привели из ближайшей деревни маленьких детей и грозились перерезать им глотки, если завеса не исчезнет, что и случилось.
Ничего подобного не было. Мы приехали, они вопили, самых молодых изнасиловали, затем убили. Но убили не всех, что бы там ни гласила легенда. По крайней мере двое были очень хорошенькими и без всяких порезов на лицах, и обе остались с воинами Рагнара, одна даже родила ребенка, который вырос и стал прославленным датским воином. Впрочем, монахи никогда не отличались правдивостью, и в ту Пасху я не стал ничего говорить. На самом деле мы никогда не убивали всех до единого, Равн научил меня всегда оставлять хоть одного в живых, чтобы было кому разнести ужасную весть.
Когда монастырь сгорел, мы отправились в Дунхолм, и Рагнар поблагодарил олдермена Риксига, хотя тот явно был потрясен размахом мести датчан.
– Не все монахи и монахини участвовали в нападении, – с упреком сказал он.
– Все они – зло, – настаивал Рагнар.
– Их монастыри – дома для молитв и очищения, для того, чтобы учиться, – говорил олдермен.
– Скажи-ка, – потребовал Рагнар, – какой толк в молитве, очищении и учении? От молитв разве растет рожь? Очищение наполняет сети рыбой? Учение строит дома или пашет землю?
Риксиг не ответил на эти вопросы, как и местный епископ – робкий человек, не возражавший ни против резни, ни против того, чтобы Риксиг послушно передал своих пленников датчанам, которые умертвили их самыми разными способами. Рагнар был искренне убежден, что христианские монастыри – рассадники зла, места для совершения мерзких обрядов, направленных на то, чтобы убедить народ сопротивляться датчанам, и не видел причин их щадить. Самый известный монастырь, Линдисфарена, пристанище святого Катберта, был первым из разграбленных датчанами, и случилось это два поколения назад. Говорят, именно тогда по небу метались драконы, смерчи хлестали море, молнии ударяли в холмы, но я не видел подобных чудес, пока мы продвигались на север.
Я был взволнован. Мы приближались к Беббанбургу, и я гадал, осмелится ли мой дядя, фальшивый олдермен Эльфрик, выйти из крепости, чтобы защитить монахов Линдисфарены, которых всегда оберегала наша семья. Все мы, команды трех кораблей, больше сотни человек, ехали верхом, потому что год подходил к концу, а датчане не любили ходить по воде в плохую погоду. Мы обогнули Беббанбург и двинулись по холмам, время от времени видя между деревьями деревянные стены крепости. Я глядел на них, на бурное море за ними и мечтал.
Мы пересекли прибрежную низменность и подъехали к полоске песка, откуда начиналась дорога на Линдисфарену. Но сейчас был прилив, дорогу залила вода, и нам пришлось ждать. Мы видели, как с другого берега на нас смотрят монахи.
– Остальные скоты прячут сокровища, – сказал Рагнар.
– Если там что-нибудь осталось, – заметил я.
– У них всегда что-то остается, – мрачно произнес Рагнар.
– Когда я был здесь в последний раз, – вставил Равн, – мы захватили целый сундук золота! Чистого золота!
– Большой сундук? – спросила Брида.
Она сидела позади Равна, работая его глазами. Она повсюду ездила с нами и уже хорошо говорила по-датски. Считалось, она приносит удачу мужчинам, которые ее любят.
– Большой, как твоя грудь! – сказал Равн.
– Значит, маленький, – разочарованно произнесла Брида.
– Мы захватили золото и серебро, – вспоминал Равн, – а еще моржовые бивни. Откуда они их раздобыли?
Море отступало, волны откатывались назад по длинной отмели, и мы двинулись в путь между вехами, указывающими дорогу. Монахи разбежались. Тонкие струйки дыма говорили, где именно на острове находятся фермы, и я не сомневался, что хозяева этих ферм сейчас сжигают все свое добро.
– Кто-нибудь из монахов тебя знает? – спросил меня Рагнар.
– Возможно.
– Тебя это смущает?
Меня это смущало, но я сказал, что нет. Дотронулся до молота Тора, и где-то в глубине моей души шевельнулось беспокойство – а вдруг Бог, христианский Бог, глядит на меня сейчас. Беокка постоянно твердил, будто Господь видит и записывает все наши поступки, и мне пришлось напомнить себе, что христианский Бог проигрывает, а Один, Тор и остальные датские боги побеждают в войне на небесах. Смерть Эдмунда служила тому доказательством, поэтому, сказал я себе, я в безопасности.
Монастырь находился в южной части острова, откуда была видна скала, на которой стоял Беббанбург. Монахи жили в маленьких лачугах, крытых мхом и ржаной соломой и теснившихся вокруг небольшой церкви. Аббат, человек по имени Эгфрит, вышел нам навстречу с деревянным крестом. Он говорил по-датски, что было необычно, и не выказывал ни малейшего страха.
– Приветствую вас на нашем маленьком островке, – сказал он бодро. – Между прочим, у нас в лазарете лежит один из ваших соотечественников.
Рагнар уперся руками в обтянутую бараньей шкурой луку седла.
– Какое мне до этого дело? – спросил он.
– Это доказывает миролюбивость наших намерений, господин, – сказал Эгфрит.
Он был старым, седоволосым, худым, почти не имел зубов, отчего речь его была пришепетывающей и невнятной.
– У нас скромный монастырь, – продолжал он, – мы выхаживаем больных, помогаем беднякам и служим Богу.
Он оглядел ряды датчан, мрачных людей в шлемах, со щитами у левого колена, мечами, топорами и копьями. Небо низко нависало в тот день, тяжелое и угрюмое, трава потемнела от мелкого дождика. Два монаха вышли из церкви с деревянным ящиком, поставили его перед Эгфритом и отошли.
– Вот все наши сокровища, – сказал Эгфрит, – забирайте.
Рагнар кивнул мне, я спешился, прошел мимо аббата и открыл ящик, наполовину заполненный серебряными монетами. Большинство из них были резаными и все без исключения тусклыми, из плохого металла. Я пожал плечами, обернувшись к Рагнару, – то было жалкое подношение.
– А ты ведь Утред! – сказал Эгфрит. Он пристально глядел на меня.
– И что с того? – с вызовом спросил я.
– Я слышал, ты погиб, господин, – ответил он, – но, слава Богу, это не так.
– Ты слышал, что я погиб?
– Будто бы тебя убил датчанин.
Мы говорили по-английски, и Рагнар захотел узнать, о чем речь. Я перевел.
– Датчанина звали Веланд? – спросил Рагнар Эгфрита.
– Да, так его зовут, – подтвердил аббат.
– Зовут?
– Веланд и есть тот, кого мы лечим от ран, господин. – Эгфрит снова посмотрел на меня, будто не веря, что я жив.
– Каких еще ран? – захотел знать Рагнар.
– На него напал человек из крепости, господин. Из Беббанбурга.
Рагнар, разумеется, пожелал услышать всю историю.
Похоже, Веланд вернулся в Беббанбург, заявил, что меня убил, и получил свою награду серебряными монетами. Из крепости его провожало полдюжины человек, в том числе Элдвульф, кузнец, рассказывавший мне сказки в своей кузнице. Элдвульф напал на Веланда и ударил по плечу топором, прежде чем его оттащили. Веланда привезли сюда, а Элдвульфа, если он еще жив, держат в Беббанбурге.
Если аббат Эгфрит думал, что в Веланде его спасение, он просчитался. Рагнар ухмыльнулся.
– И ты дал Веланду приют, хотя знал, что он убил Утреда? – спросил он.
– Это дом Господа, – сказал Эгфрит, – мы даем пристанище всем.
– Даже убийцам? – спросил Рагнар, потянулся к затылку и распустил кожаный шнурок, стягивавший волосы. – Тогда скажи мне, монах, сколько твоих людей отправилось на юг помогать своим товарищам убивать датчан?
Эгфрит заколебался, что само по себе было ответом. Рагнар выхватил меч, и тут монах обрел голос.
– Некоторые ушли, господин, – сказал он, – я не смог остановить их.
– Не смог их остановить? – переспросил Рагнар, мотнув головой так, что мокрые волосы хлестнули его по лицу. – Но ты здесь главный?
– Я аббат, господин.
– Значит, ты мог их остановить. – Рагнар разозлился, наверное вспомнив тела, которые мы выкопали под Гируумом, в том числе тело маленькой датской девочки, на бедрах которой все еще была кровь. – Убить их, – велел он своим людям.
Я не принимал участия в убийстве. Я стоял на берегу, слушал крики птиц, смотрел на Беббанбург и слышал, как клинок вершит свою работу. Брида подошла и встала рядом со мной. Она взяла меня за руку и уставилась за серые, покрытые барашками воды и на огромную крепость на утесе.
– Это твой дом? – спросила она.
– Да.
– Он назвал тебя господином.
– Я и есть господин.
Она прижалась ко мне.
– Думаешь, христианский бог нас видит?
– Нет, – сказал я, удивляясь, как она угадала, что я задаюсь именно этим вопросом.
– Он никогда не был нашим богом, – сказала она сердито. – Мы поклонялись Вотану, Тору и Эостре, другим богам и богиням, а потом явились христиане, и мы забыли наших богов, но теперь пришли датчане, чтобы вернуть нас к ним.
Она резко замолчала.
– Это Равн тебе рассказал?
– Кое-что рассказал, но остальное я поняла сама. Это война между богами, Утред, война между христианским богом и нашими богами, а когда в Асгарде война, боги заставляют и нас на земле сражаться за них.
– Мы победим, как ты думаешь? – спросил я.
Вместо ответа она указала на мертвых монахов, лежащих на мокрой траве в окровавленных рясах.
После того как они были убиты, Рагнар вытащил Веланда из постели. Тот явно был при смерти, от его раны дурно пахло, он дрожал, но прекрасно понимал, что с ним происходит. Мы нашли под кроватью его награду – мешок отличного серебра весом с новорожденного младенца и, прибавив серебро к жалкой лепте монастыря, разделили между воинами.
Сам Веланд валялся на окровавленной траве, переводя взгляд с меня на Рагнара.
– Хочешь его убить? – спросил меня Рагнар.
– Да, – ответил я, потому что иного ответа быть не могло.
Я вспомнил, как все начиналось, вспомнил день, когда увидел Рагнара танцующим на веслах у этого берега, вспомнил, как на следующее утро он привез в Беббанбург голову моего брата.
– Мне нужна его голова, – сказал я.
Веланд пытался заговорить, но сумел выдавить только стон. Он не сводил глаз с меча Рагнара.
Рагнар передал меч мне.
– Он острый, – сказал он, – но ты поразишься тому, сколько на это требуется силы. Топором было бы проще.
Теперь Веланд смотрел на меня. У него стучали зубы, его передергивало. Я ненавидел его. С самого начала я его не любил, а теперь ненавидел, но все равно меня коробило при мысли об убийстве, хотя он и так был полумертв. Я уже знал: одно дело – убить в бою, отправив душу храброго бойца в пиршественный зал богов, но совсем другое – лишить жизни беззащитного человека. Должно быть, Веланд уловил мои колебания, потому что попытался вымолить себе жизнь.
– Я буду тебе служить, – сказал он.
– Пусть негодяй помучается, – ответил за меня Рагнар. – Отправь его к подземной богине, только дай ей знать, что он идет, заставь его страдать.
Не думаю, чтобы он сильно страдал. Он и без того был настолько плох, что даже от моих слабых ударов тут же потерял сознание, но все равно у меня ушло много времени, чтобы его убить. Я изрубил его. Меня всегда поражало, сколько усилий требуется, чтобы убить человека. В песнях скальдов все получается легко, но так бывает редко. Мы – упрямые созданья, мы цепляемся за жизнь, нас тяжело уничтожить. Наконец душа Веланда все же отправилась восвояси, а я рубил, пилил, колол и сумел-таки отделить окровавленную голову от тела. Его рот был перекошен агонией, и в этом было хоть какое-то утешение.
Я попросил у Рагнара кое-что еще, зная, что он не откажет. Я взял несколько пожертвованных бедняками монет из нашей добычи, потом пошел в одну из больших монастырских построек и отыскал скрипторий, где монахи переписывали книги. До того как жизнь моя переменилась под Эофервиком, я приходил сюда с Беоккой, и иногда монахи давали мне испорченные куски пергамента и чудесные краски.
Именно краски мне сейчас и требовались. Они хранились в горшочках, в основном в виде порошка, но некоторые были уже смешаны с клеем. Еще мне был нужен кусок ткани, и я нашел его в церкви: квадрат белой материи, чтобы накрывать Святые Дары. Вернувшись обратно в скрипторий, я нарисовал углем на белой ткани волчью голову, потом взял чернила и принялся закрашивать контуры.
Мне помогала Брида, оказавшаяся гораздо лучшей рисовальщицей, чем я. Она сделала волку красный глаз и красный язык, разбавила черные чернила белой и синей краской, чтобы нарисовать шерсть, а потом мы привязали знамя к кресту погибшего аббата. Рагнар тем временем осматривал небольшое собрание монастырских святых книг, выдирая из обложек металлические вставки, украшенные камнями. Когда он покончил с обложками, а мое знамя было готово, мы подожгли все деревянные дома.
Дождь прекратился, едва мы тронулись в путь. Мы пересекли отмель, повернули на юг, и Рагнар по моей просьбе проехал по идущей вдоль берега дороге до того места, где она пересекалась с песками Беббанбурга.
Здесь мы остановились. Я распустил волосы, отдал знамя Бриде, она села на коня Равна, а старик остался ждать вместе с сыном. Затем, с мечом Рагнара у пояса, я поехал к родному дому.
Вместе с Бридой-знаменосцем мы ехали рысью по насыпи. Море выносило белую пену на берег справа от меня, шелестело по песку слева. Я видел людей на стене и над Нижними Воротами: они наблюдали. Я хлестнул лошадь, пуская ее в галоп, Брида не отставала, знамя неслось за нами. Я остановил лошадь там, где дорога поворачивала на север, к воротам, и увидел дядю. Он был здесь, Эльфрик-Предатель, худой, темноволосый, – смотрел на меня со стены над Нижними Воротами. А я смотрел на него, чтобы он понял, кто я такой… а потом швырнул жуткую голову Веланда на землю, туда, куда когда-то упала голова моего брата. Затем кинул туда же серебряные монеты.
Тридцать монет. Сребреники Иуды. Эту христианскую легенду я помнил. Она была из немногих, которые мне нравились.
На стене стояли лучники, но никто из них не стрелял. Они просто смотрели. Я показал дяде нехороший знак: рога дьявола, сложенные из мизинца и указательного пальца, потом плюнул в его сторону, развернулся и поехал обратно. Теперь он знал, что я жив, знал, что я его враг, знал, что я убью его, как собаку, как только представится возможность.
– Утред! – окликнула Брида.
Она оглянулась назад, я тоже развернулся в седле и увидел, что один из воинов перепрыгнул через стену, тяжело приземлился и теперь бежал к нам. То был крупный человек с густой бородой, и я подумал, что не смогу сражаться с таким здоровяком, но потом заметил, что стрелки на стене натягивают луки. Стрелы упали на землю рядом с человеком, которого я теперь узнал: то был Элдвульф, кузнец.
– Лорд Утред! – кричал Элдвульф. – Лорд Утред!
Я развернулся и подъехал к нему, прикрывая от стрел корпусом лошади, но ни одна стрела не упала рядом. Вспоминая тот далекий день, я теперь подозреваю, что лучники намеренно делали промахи.
– Ты жив, господин! – Элдвульф широко улыбался.
– Жив.
– Тогда я пойду с тобой, – решительно заявил он.
– Но как же твоя жена, сын? – спросил я.
– Моя жена умерла в прошлом году, господин, а мой сын утонул на рыбалке.
– Как жаль, – сказал я. Стрела воткнулась в траву, не долетев нескольких метров.
– Вотан дал, Вотан и взял, – проговорил Элдвульф, – и вернул мне моего господина.
Он увидел молот Тора у меня на шее и, будучи язычником, улыбнулся.
Так у меня появился первый приверженец. Кузнец Элдвульф.

* * *

– Он такой мрачный, твой дядя, – рассказывал Элдвульф, пока мы ехали на юг, – угрюмый, как не знаю кто. Даже новорожденный сын его не радует.
– У него родился сын?
– Эльфрик Младший, так его зовут, совсем еще крошка. Но здоровенький. А вот Гита больна. Она долго не протянет. А как ты, господин? Выглядишь ты хорошо.
– Со мной все в порядке.
– Тебе сейчас двенадцать?
– Тринадцать.
– Уже мужчина. А это твоя женщина? – Он кивнул на Бриду.
– Подруга.
– Мяса на ее костях немного, – заметил Элдвульф, – поэтому пусть остается просто подругой.
Кузнец был крупным человеком лет сорока, его руки, кисти, лицо были в черных пятнышках от бесчисленных укусов искр от горна. Он шел рядом с моей лошадью, без усилий держась с ней вровень, несмотря на свой уже не юный возраст.
– Расскажи мне о датчанах, – попросил он, с подозрением поглядывая на воинов Рагнара.
– Они служат ярлу Рагнару, – сказал я, – тому, который убил моего брата. Рагнар хороший человек.
– Который убил твоего брата? – Элдвульф, кажется, пришел в смятение.
– Судьба правит всем, – ответил я. Это было правдой и в то же время спасало от развернутого ответа.
– Ты его любишь?
– Он мне как отец. Тебе он понравится.
– Но он же датчанин, господин. Они, конечно, поклоняются правильным богам, – нехотя признал кузнец, – но я бы хотел, чтобы они ушли.
– Почему?
– Почему? – Элдвульф опять поразился моему вопросу. – Потому что это не их земля, вот почему. Я хочу ходить по ней и ничего не бояться. Я не хочу кланяться человеку только потому, что у него есть меч. У них один закон, а у нас другой.
– У них нет законов, – возразил я.
– Если датчанин убьет нортумбрийца, – с возмущением заговорил Элдвульф, – что делать человеку? Виры нет, шерифа нет, и лорда, к которому можно пойти за справедливостью, тоже нет.
Он говорил правду. Вира была платой за смертоубийство, и каждый человек имел цену. Мужчина стоил дороже женщины, если только она не была знатной леди, воин стоил дороже земледельца, но цена все равно имелась, и убийца мог избежать смерти, если семья убитого соглашалась принять виру. Шериф отправлял закон, сообщал обо всем олдермену, но с приходом датчан вся эта система исчезла. Больше не было закона, было лишь то, чего требовали датчане. Их такое устраивало, и мне подобная неразбериха шла на пользу, но я понимал, что нахожусь на особом положении. Я стал человеком Рагнара, Рагнар меня защищал, но без него я сделался бы просто изгоем или рабом.
– Твой дядя никого не защищает, – продолжал Элдвульф, – а вот Беокка защищал. Помнишь его? Рыжий священник, с косыми глазами и больной рукой.
– Я видел его в прошлом году, – сказал я.
– Видел? Где?
– Он был с Альфредом, королем Уэссекса.
– Уэссекс! – Элдвульф удивился. – Далеко. Он хороший человек, Беокка, хотя и священник. Он бежал, потому что не мог терпеть датчан. Твой дядя был в ярости. Сказал, что Беокка заслуживает смерти.
«Ясное дело, – подумал я, – ведь Беокка захватил с собой пергаменты, доказывающие, что я законный олдермен».
– Дядя и меня хотел убить, – сообщил я. – Кстати, я еще не поблагодарил тебя за то, что ты пытался отомстить Веланду.
– Твой дядя хотел отдать меня за это датчанам, только никто из датчан не возмутился моим поступком, поэтому он передумал.
– И вот теперь ты среди датчан, – напомнил я. – Привыкай.
Элдвульф немного подумал.
– Почему бы нам не отправиться в Уэссекс? – спросил он.
– Потому что западные саксы хотят сделать из меня священника, – сказал я, – а я хочу быть воином.
– Тогда в Мерсию, – предложил Элдвульф.
– Ею тоже правят датчане.
– Но там живет твой дядя.
– Мой дядя?
– Брат твой матери! – Кузнец поразился, что я не знаю собственной семьи. – Олдермен Этельвульф, если он еще жив.
– Отец никогда не рассказывал о матери.
– Потому что любил ее. Она была красавица, твоя мать, просто золото, умерла при родах.
– Этельвульф, – повторил я.
– Если он еще жив.
Но зачем идти к Этельвульфу, если у меня есть Рагнар? Этельвульф – родня, конечно, но я никогда его не видел и сомневался, что он вообще знает о моем существовании. У меня не было желания его искать и еще меньше хотелось учить грамоту в Уэссексе. Лучше я останусь с Рагнаром, так я и сказал Элдвульфу.
– Он учит меня сражаться, – добавил я.
– Учишься у лучшего, – нехотя признал кузнец. – Хорошим кузнецом тоже можно стать только так: учась у лучшего.
Элдвульф был хорошим кузнецом и, против собственной воли, полюбил Рагнара, потому что тот был щедр и ценил хорошую работу. Там, где мы жили, под Сюннигтвайтом, построили кузницу, и Рагнар заплатил чистым серебром за горн, наковальню, огромные молоты, мехи и щипцы, необходимые Элдвульфу. Зима почти подошла к концу к тому времени, как все было готово; тогда в Эофервике закупили руду, и наша долина огласилась звоном железа о железо.
Даже в самые холодные дни в кузнице было тепло, люди собирались там поболтать и поразгадывать загадки. Элдвульф обожал загадки. Я переводил его речь, а он дурачил датчан. Большинство его загадок были о мужчине и женщине, о том, что они делают вдвоем, и разгадать их было просто, а мне нравились сложные. «Мой отец и моя мать бросили меня на погибель, но одна добрая родственница пригрела и защитила меня, а я убил всех ее детей, но она все равно любила меня и кормила, пока я не взмыл над домами людей и не бросил ее». Я никак не мог разгадать эту загадку, и никто из датчан не мог, а Элдвульф отказывался назвать ответ. Но как-то раз я пересказал загадку Бриде, и она тут же ее решила.
– Кукушка, конечно, – моментально ответила она. И она была права.
Весной кузницу пришлось расширить. Все лето Элдвульф готовил металл для мечей, копий, топоров и лопат. Я как-то раз спросил его, каково ему работать на датчан, а он в ответ пожал плечами.
– Я работал на них и в Беббанбурге, – сказал он, – потому что твой дядя присягнул им на верность.
– Но разве в Беббанбурге есть датчане?
– Ни одного, но они время от времени приезжают, и он привечает их. Твой дядя платит им подать.
Кузнец смолк, услышав вопль, в котором мне почудилась ничем не прикрытая ярость.
Я выскочил из кузницы и увидел Рагнара: он стоял перед домом, а по дороге валила толпа, которую возглавлял всадник. И какой всадник! В кольчуге, с притороченным к седлу прекрасным шлемом, ярко раскрашенным щитом, длинным мечом, со множеством браслетов на руках. Этот молодой человек с длинными светлыми волосами и густой золотистой бородой в ответ на вопль Рагнара зарычал, как дикий зверь. Рагнар кинулся к нему, и мне на мгновение показалось, что юноша сейчас выхватит меч и пришпорит коня, но вместо этого он спрыгнул на землю и побежал в гору, а когда они с Рагнаром встретились, то принялись обниматься и хлопать друг друга по спинам.
Рагнар повернулся к нам: он улыбался так, что от его улыбки стало бы светло даже в Хеле.
– Сын! – крикнул он мне. – Мой сын приехал!
Это был Рагнар Младший, который прибыл из Ирландии со своим экипажем. Хотя он меня не знал, он обнял меня, оторвав от земли, закружил сестру, потрепал по голове Рорика, поцеловал мать, прикрикнул на слуг, надарил всем серебряных цепочек и приласкал собак. Было приказано готовить пир, и в тот вечер он рассказал нам новости: что у него теперь есть свой корабль, что он приехал всего на несколько месяцев, а Ивар ждет его возращения в Ирландию весной. Он был так похож на своего отца, что я тут же его полюбил. В доме всегда бывало весело, когда там был Рагнар Младший. Некоторые люди из его команды жили с нами и осенью, нарубив деревьев, пристроили к дому настоящий большой зал – зал, достойный ярла, с высокими перекрытиями и помостом, над которым был прибит череп кабана.
– Тебе повезло, – сказал мне как-то раз молодой Рагнар. Мы с ним крыли новую крышу, укладывая и прилаживая снопы соломы.
– В чем?
– В том, что мой отец не убил тебя в Эофервике.
– Повезло, – согласился я.
– Но он всегда хорошо разбирался в людях, – прибавил Рагнар Младший, передавая мне кувшин с элем. Сидя на коньке крыши, он оглядел долину. – Ему здесь нравится.
– Место хорошее. А как там, в Ирландии?
Он улыбнулся.
– Болота и скалы, Утред, и злые скрэлинги.
Скрэлингами называли тамошних жителей.
– Но дерутся они отменно! И там есть серебро. Чем больше они дерутся с нами, тем больше серебра нам достается. Ты собираешься выпить весь эль или оставишь и мне немного?
Я отдал ему кувшин и глядел, как эль стекает по его бороде, пока он осушает сосуд.
– Мне Ирландия, в общем, нравится, – продолжал он, допив, – но жить я там не хочу. Вернусь сюда. Найду себе земли в Уэссексе. Заведу семью. Разжирею.
– А почему бы тебе не остаться прямо сейчас?
– Потому что Ивар хочет, чтобы я вернулся туда, а Ивар – хороший господин.
– Я его боюсь.
– Хорошего господина и нужно побаиваться.
– Но твой отец не такой.
– Это для тебя, а для тех, кого он убил? Хотел бы ты столкнуться с ярлом Рагнаром Бесстрашным в клине?
– Нет.
– Значит, он тоже страшный, – заключил Рагнар, улыбаясь. – Пойдем захватывать Уэссекс, – сказал он, – найдем мне землю, на которой я буду жиреть!
Мы закончили работу, а потом мне пришлось идти в лес, потому что у Элдвульфа вечно кончался уголь, а только уголь давал достаточно жара, чтобы расплавить железо. Кузнец показал воинам Рагнара, как жечь уголь, но лучше всего получалось у нас с Бридой, и мы много времени проводили в лесу. Угольные кучи требуют постоянного внимания: каждая должна гореть не меньше трех дней, и мы с Бридой нередко просиживали рядом с ними ночи напролет, глядя, как струйки дыма поднимаются от папоротника и дерна. Такой жидкий дым создавал обманчивое впечатление, но на самом деле внутри кучи горело жаркое пламя, и нам приходилось разгребать кучи и сыпать в них землю, чтобы погасить огонь.
Если получалось, мы жгли ольху. Элдвульф больше всего ценил это дерево, и наша задача заключалась в том, чтобы не дать запылать ольховым поленьям. Из каждых четырех поленьев, которые мы складывали в кучу, одно приходилось выбрасывать, а остальные превращались в легкий, густо-черный, пачкающийся уголь.
Чтобы пережечь кучу, требовалась неделя. Ольху мы старательно укладывали в широкую яму, в центре оставляли отверстие, куда засыпали уголь от предыдущих розжигов. Затем закрывали все папоротником, обкладывали толстым дерном и поджигали через отверстие в центре. Уголь загорался, мы закрывали отверстие, а после требовалось следить за молчаливым темным огнем. Мы проделывали дырочки в основании ямы, чтобы впустить немного воздуха, но, если ветер менялся, отверстия приходилось закладывать и делать другие.
То была утомительная работа, аппетит у Элдвульфа был просто неуемный, но мне нравилось. Всю ночь в лесу, у теплой кучи, как скедунгенган, к тому же вместе с Бридой, с которой мы стали больше чем просто друзьями.
Она потеряла своего первого ребенка здесь же, у угольной кучи. Она даже не знала, что беременна, но однажды ночью у нее начались острые боли. Я хотел побежать за Сигрид, но Брида мне не позволила. Она сказала, догадывается, что это такое, и я беспомощно наблюдал за ее муками и дрожал от страха в темноте до самого рассвета, когда она родила наконец крошечного мертвого младенца, мальчика. Мы похоронили его вместе с последом, Брида дотащилась до дома, и Сигрид всполошилась – такой у нее был вид.
Напоив Бриду похлебкой из порея и бараньих мозгов, Сигрид велела ей оставаться дома. Должно быть, она подозревала, в чем дело, потому что несколько дней сердилась на меня и сказала Рагнару, что Бриду пора выдавать замуж. Брида и в самом деле вошла в возраст, ей исполнилось тринадцать, а в Сюннигтвайте было несколько молодых воинов, которым требовалась жена. Но Рагнар заявил, что Брида приносит воинам удачу, и захотел, чтобы она ехала с нами в Уэссекс.
– И когда же это? – спросила Сигрид.
– В следующем году, – ответил Рагнар, – или еще через год. Не позже.
– И что тогда?
– Англии больше не будет, – сказал Рагнар. – Она станет нашей.
Последнее королевство из четырех падет, Англия станет Данией, и все мы будем либо датчанами, либо рабами, либо покойниками.
Мы отпраздновали Йоль, и Рагнар Младший победил во всех состязаниях: он дальше всех кидал камни, поборол всех соперников и даже перепил своего отца, упоив того до бесчувствия. Потом наступили темные месяцы, долгая зима, а весной, когда прекратились штормы, Рагнару Младшему пришла пора уезжать. Вечером накануне его отъезда состоялся печальный пир, а на следующее утро он вывел своих воинов из большого зала и ушел с ними по дороге в серое марево. Рагнар провожал сына до самой долины и вернулся в новый зал со слезами на глазах.
– Он хороший человек, – сказал он мне.
– Я его полюбил, – ответил я искренне.
Да, так и было. Прошло много лет, прежде чем мы снова встретились, но я по-прежнему его любил.
После отъезда Рагнара Младшего осталось ощущение пустоты, но мне приятно вспоминать ту весну и то лето, потому что, когда настали долгие дни, Элдвульф выковал мне меч.
– Надеюсь, он будет лучше первого, – грубо сказал я.
– Первого?
– Того, который был у меня, когда мы атаковали Эофервик, – пояснил я.
– Ах, того! Это не моя работа. Твой отец купил его в Беревике, и я ему говорил, что меч плохой, но то был единственный короткий меч. Наверное, уток им резать было бы сподручно, но не сражаться. А что с ним сталось?
– Он согнулся, – ответил я, вспомнив, как хохотал Рагнар над моим оружием.
– Мягкое железо, мальчик, мягкое железо.
Существовало два вида железа, как объяснил кузнец, – мягкое и твердое. У твердого получался хороший режущий край, но оно было ломким, и меч из такого металла мог сломаться от первого же сильного удара. А клинок из мягкого железа мог согнуться, как и случилось с моим детским мечом.
– Значит, нам нужно и то и другое, – пояснил кузнец, готовя железные пруты.
Их было семь. Три – из твердого железа, и сам Элдвульф не вполне понимал, почему оно таким получается, он знал только, что заготовку нужно подержать в горящих углях, вынуть в нужный момент и охладить, тогда металл будет твердым и негнущимся. Остальные четыре прута были длиннее, гораздо длиннее, и Элдвульф держал их в угле не так долго. Эти четыре он вертел, пока каждый из них не превратился в спираль. Они по-прежнему оставались прямыми, но туго скрученными и сделались такой же длины, как и пруты из твердого железа.
– Зачем ты это делаешь? – спросил я.
– Увидишь, – загадочно ответил он, – скоро увидишь.
Итак, он подготовил эти семь прутов, каждый толщиной в мой большой палец. Три – из твердого металла, который Рагнар называл сталью, а четыре – из мягкого, скрученного в тугие спирали. Один из жестких прутов был длиннее и чуть толще остальных, он и стал основой меча, а дополнительная длина требовалась для гарды и рукоятки. Элдвульф начал стучать молотком по этому пруту, превратив его в полосу, похожую на очень тонкий и очень непрочный меч. Потом положил сверху и снизу главного стержня по две спирали из мягкого железа, словно ножны, а оставшиеся два прута положил по бокам, чтобы сделать края. Выглядело все это нелепо, этакий пучок прутьев… Но тут-то и началась главная работа: горн горел, молот стучал, металл раскалялся докрасна, черная окалина съеживалась, сгорая и отпадая, молот мелькал, искры летели, погруженный в воду металл шипел, – и приходилось терпеливо ждать, пока рождающийся клинок охлаждается в лохани с ясеневыми стружками.
Потребовалось несколько дней, чтобы сделать меч. Ковка, охлаждение и нагревание повторялись снова и снова, и я видел, как четыре спирали мягкого железа, теперь слившиеся со сталью, образовали удивительный узор – орнамент из завитков, тянувшихся по металлу дымными струйками. При нормальном освещении завитков было не видно, а в сумерках или на холоде, если подышать на клинок, они проступали. «Змеиный вздох» – так назвала Брида этот призрачный узор, и я решил дать такое имя и мечу – Вздох Змея. Элдвульф завершил работу, сделав бороздки по обеим сторонам вдоль середины клинка. Он сказал, что тогда меч не будет застревать в теле врага.
– Для стока крови, – проворчал он.
Навершие меча он сработал из железа, как и тяжелую гарду, и то и другое было простым, без украшений. Когда все было готово, я вырезал из ясеня накладки на рукоять и хотел украсить ее серебром или позолоченной медью, но Элдвульф отказался.
– Это инструмент, господин, – сказал он, – просто-напросто инструмент. То, что облегчает работу. Он ничем не лучше моего молота. – Кузнец поднял клинок так, что на нем заиграло солнце. – И в один прекрасный день, – продолжал он, наклоняясь ко мне, – ты убьешь им датчанина.
Он был тяжелым, Вздох Змея, слишком тяжелым для четырнадцатилетнего мальчишки, но его сделали на вырост. Его кончик слишком резко сужался, по мнению Рагнара, но это обеспечивало идеальный баланс, потому что избавляло меч от лишнего веса. Но Рагнар, наоборот, предпочитал, чтобы кончик меча перевешивал и им было легче пробивать щиты врагов. Мне же больше нравилась легкость и ухватистость Вздоха Змея; Элдвульф вложил в него все свое мастерство, а это означало, что меч никогда не погнется, никогда не сломается… Так и вышло, потому что меч этот до сих пор у меня.
Ясеневые накладки менялись, края лезвия зазубривались о вражеские клинки, и сейчас меч тоньше, чем тогда, потому что его слишком часто затачивали, но он по-прежнему прекрасен. Иногда я дышу на него и вижу, как проступает на лезвии узор: завитки и струйки дыма, голубой и серебряный цвета проявляются на металле, словно по волшебству. И тогда я вспоминаю ту весну и то лето в лесах Нортумбрии, и думаю о Бриде, и вижу ее отражение в только что выкованном клинке.
Во Вздохе Змея в самом деле заключено волшебство. Элдвульф знал особые заклинания, о которых не рассказывал мне, заклинания кузнеца. Потом Брида забрала меч и ушла с ним в лес на целую ночь; она тоже никогда не рассказывала, что делала с ним, какие женские заклинания на него наложила. Когда мы совершали жертвоприношение в большой яме и убивали человека, коня, барана, быка и селезня, я попросил Рагнара убить назначенного в жертву мужчину Вздохом Змея, чтобы Один знал о существовании этого меча и заботился о нем. Так на меч было наложено заклинание язычника и воина.
Мне кажется, Один действительно заботится о мече, потому что им убито больше народу, чем я могу вспомнить.
Только к концу лета Вздох Змея был готов, а осенью, когда на море начались штормы, мы двинулись на юг. Настало время покончить с Англией, поэтому мы отправились в Уэссекс.

Глава пятая

Мы собрались в Эофервике, и жалкий король Эгберт был вынужден устроить смотр датского войска и пожелать ему счастливого пути. Он подъехал к реке, где стояли в ожидании корабли, а оборванные гребцы выстроились на берегу и насмешливо глядели на него, зная, что он не настоящий король. За Эгбертом ехали Кьяртан и Свен, ставшие его датскими гвардейцами, хотя я подозреваю, что работа этой гвардии заключалась в том, чтобы не только оберегать короля, но и не дать ему бежать. Свен, превратившийся из подростка в мужчину, завязал пустую глазницу шарфом, и они с отцом выглядели довольно внушительно. На Кьяртане была кольчуга, за плечом – тяжелый боевой топор; у Свена имелся длинный меч, плащ из лисьей шкуры и два браслета.
– Они участвовали в резне в Стреоншеле, – сказал мне Рагнар.
Видно, люди, обрушившие свою ярость на монашек большого женского монастыря рядом с Эофервиком, приобрели неплохое состояние.
Кьяртан, у которого на руках болталась дюжина браслетов, посмотрел Рагнару в глаза.
– Я все еще готов тебе служить, – сказал он, хотя и без той униженности, с какой обращался к ярлу в последний раз.
– У меня уже есть новый рулевой, – ответил Рагнар.
Больше он ничего не сказал, и Кьяртан со Свеном проехали дальше, но Свен успел сложить пальцы в недобрый знак.
Нового рулевого звали Токи, уменьшительное от Торбьёрна, он был изумительным мореходом, еще лучшим воином и рассказывал байки о том, как ходил со шведами в удивительные земли, где нет деревьев, кроме берез, где зима на долгие месяцы укрывает землю снегом. Он утверждал, будто тамошний народ ест своих детей, поклоняется великанам и имеет на затылке третий глаз, – и некоторые из нас верили его россказням.
Мы гребли на юг с последними летними приливами, держась, как обычно, берега и высаживаясь на ночлег на голые берега Восточной Англии. Мы направлялись к реке Темез, и Рагнар говорил, что по ней мы доберемся до северных границ королевства Уэссекс.
Флотилией теперь командовал Рагнар. Ивар Бескостный отправился на завоеванные им земли Ирландии, взяв с собой золото, которое Рагнар послал в подарок старшему сыну, а Убба опустошал Далриаду – земли к северу от Нортумбрии.
– Там немногим можно разжиться, – заметил Рагнар насмешливо, но Убба, как и Ивар, скопил столько богатств, завоевывая Нортумбрию, Мерсию и Восточную Англию, что уже не помышлял об Уэссексе. Хотя, как я расскажу в свое время, позже Убба передумал и отправился на юг.
Но сейчас его и Ивара с нами не было, и главный удар по Уэссексу должен был нанести Хальфдан, их третий брат, который вывел сухопутную часть армии из Восточной Англии, собираясь встретиться с нами где-нибудь на Темезе.
Рагнар не радовался таким переменам. «Хальфдан, – бурчал он, – нетерпеливый дурак, он слишком запальчив!»
Но Рагнар приободрялся, вспоминая мой рассказ об Альфреде. Уэссексом правили люди, возлагающие все надежды на христианского Бога, у которого вовсе не было силы. У нас же имелись Один, Тор, воины и корабли.
Через четыре дня мы поравнялись с устьем Темеза и принялись грести против сильного течения, медленно входя в реку. В первое утро пути можно было видеть только северное побережье Восточной Англии, но к полудню размытой полосой на горизонте появился и южный берег – некогда королевство Кент, а теперь часть Уэссекса. К вечеру берега́ разделяло расстояние в полмили, но смотреть там было не на что, потому что река несла свои воды по плоской заболоченной местности. Мы по возможности пользовались приливом и стирали руки о весла, когда такой возможности не представлялось; и вот так, поднимаясь против течения, я впервые в жизни попал в Лунден.
Я-то думал, что Эофервик большой город, но по сравнению с Лунденом он казался просто деревней. Раскинувшийся на обширном пространстве, сплошь в дымах от полевых костров, Лунден когда-то был построен в том месте, где сходились Мерсия, Восточная Англия и Уэссекс. Сейчас им правил Бургред Мерсийский, поэтому город был датским, и никто не пытался нас задержать, пока мы приближались к потрясающему мосту, перекинутому через широкий Темез.
Лунден. Я полюбил это место. Не так, как любил Беббанбург, но в Лундене кипела жизнь, какой я нигде больше не видел, потому что и город не был похож на все остальные города. Альфред как-то раз мне сказал, что здесь нашли пристанище все мыслимые пороки, и я с радостью могу подтвердить – так и есть. Альфред молился за спасение Лундена, а я веселился вместе с этим городом и до сих пор помню, как пожирал глазами два холма, на которых он стоял, пока корабль Рагнара боролся с течением, чтобы подойти к мосту. День был серым, по реке барабанили капли дождя, но мне казалось, что Лунден освещен волшебным сиянием.
Вообще-то, на двух холмах стояли два города. Восточный построили римляне, и именно здесь мост начинал свой полет над широкой рекой к заболоченному южному берегу. В этой части Лундена стояли каменные здания, его защищала настоящая стена, не из земли и досок, а каменная, высокая и широкая, опоясанная рвом. Во рву было полно мусора, в стене кое-где виднелись деревянные заплаты, в самом же городе крытые соломой лачуги кое-где лепились к стенам высоких римских домов. Тут жили мерсийцы, хотя большинство опасались здесь селиться. Один из мерсийских королей выстроил на вершине холма замок с каменными стенами и большую церковь – ее нижняя часть была из камня, а верхняя из дерева, но в основном народ, словно боясь римских призраков, обустраивался за стенами: в новом, западном городе из дерева и соломы.
Когда-то в старом поселении имелись верфи и набережные, но они давно сгнили, поэтому к востоку от моста реку загромождали коварные гниющие сваи и обломки причалов, торчащие из реки, словно выбитые зубы. Новый город, как и старый, лежал на северном берегу реки; но лишь на низком западном холме, в половине мили вверх по течению, дома стояли вдоль прибрежной дороги, на усыпанном галькой берегу.
Я никогда еще не видел такого грязного берега, воняющего отбросами и дерьмом, заваленного мусором, из которого торчали ребра брошенных кораблей, и никогда еще не слышал такого громкого вопля чаек, но именно туда шли наши корабли, а значит, сначала нам предстояло миновать мост.
Только богам ведомо, как римляне такое построили. Можно было пройти весь Эофервик из конца в конец, и все-таки это было бы меньше длины лунденского моста. Хотя тогда, в 871 году, мост пришел в негодность и пересечь его из конца в конец не представлялось возможным. Две арки посередине давно обвалились, хотя опоры все еще держались, и вода завивалась вокруг опор белыми водоворотами. Чтобы построить мост, римлянам пришлось вбить ряды свай в дно Темеза и в ненадежную заболоченную землю на южном берегу; сваи эти стояли так близко друг к другу, что вода дыбилась горбом, ударяясь о них и с шумом катясь под пролетами моста. Чтобы причалить к грязному берегу нового города, нужно было проскочить в один из пролетов, но все они были слишком узкими, и корабль с веслами там бы не прошел.
– Интересно будет попробовать, – без выражения произнес Рагнар.
– А у нас получится? – спросил я.
– Они же это сделали, – он указал на корабли, стоящие на берегу за мостом, – значит и мы сможем.
Мы стояли на якоре, дожидаясь, пока подойдут остальные корабли.
– Франки, – продолжал Рагнар, – понастроили таких мостов через все свои реки. И знаешь для чего?
– Чтобы ходить с берега на берег? – предположил я.
Такой ответ напрашивался сам собой.
– Чтобы лишить нас возможности подниматься по этим рекам, – сказал Рагнар. – Если бы я был правителем Лундена, я бы починил мост. Слава англичанам, что они не удосужились этого сделать.
Мы проскочили между опорами, дождавшись верхней точки прилива: перед тем как пойти на убыль, он максимально повысил уровень воды в реке, и сила потоков, омывающих опоры моста, стала меньше. За это короткое время нам удалось провести под мостом семь или восемь судов. Мы гребли, разгоняясь, неслись на полной скорости к пролету, а в самый последний миг поднимали весла, чтобы протиснуться между гниющими сваями. Еще некоторое время судно двигалось по инерции и таким образом проходило под мостом.
Не все корабли удалось провести с первого раза. Я видел, как два едва не погибли: они ударились о сваи, ломая весла, а потом, под проклятия команды, их отнесло течением назад. Однако «Летучий змей» прошел сразу, правда, за мостом потерял скорость, но нам удалось выдвинуть передние весла, чуть сменить курс и, дюйм за дюймом, отползти от коварного пролета. С уже причаливших кораблей нам кинули веревки, оттащили от моста, а оказавшись на спокойной воде, мы смогли подгрести к берегу.
С южного берега, с низких лесистых холмов позади темных болот, за нами наблюдали всадники. То были западные саксы; наверное, они считали корабли, чтобы оценить размеры Великой Армии. Так назвал ее Хальфдан – Великая Армия Датчан, идущая захватить Англию. Но пока мы были чем угодно, только не великой армией. Нам предстояло ждать в Лундене, пока придут другие суда, пока по длинным римским дорогам подтянутся воины с севера. Уэссексу придется подождать, пока датчане соберутся.
И пока тянулось ожидание, мы с Бридой и Рориком исследовали Лунден. Рорик снова был нездоров, и Сигрид не хотела отпускать его с отцом в поход, но Рорик очень просил мать. Рагнар заверил ее, что морской воздух изгонит все болезни, и вот Рорик поехал с нами. Он был бледен, но его не тошнило, и он, как и я, сгорал от желания увидеть город.
Рагнар велел мне оставить на борту браслеты и Вздох Змея – дескать, в городе полно воров.
Сперва мы бродили по новой части Лундена, зловонными переулками, где мужчины обрабатывали кожи, стучали молотками по меди или раскаленному железу, а женщины сидели за ткацкими станками. В одном из дворов резали овец, в лавках торговали горшками, солью, живыми угрями, одеждой, оружием – всем, что только можно было себе представить.
Колокола церквей разражались оглушительным звоном каждый раз, когда наступало время молитвы или когда покойника несли на городское кладбище. По улицам рыскали стаи собак; повсюду сидели коршуны; дым, словно туман, стелился над соломенными закопченными крышами.
Я видел телегу, до того тяжело нагруженную тростником для крыш, что она была полностью скрыта под ним, и казалось, будто ворох тростника едет сам – скребет по дороге, цепляется за стены домов по обеим сторонам улицы, пока два раба орут и хлещут волов, покрытых кровавой пеной. Люди ругали рабов за то, что воз слишком большой, но те продолжали нахлестывать волов. Когда телега снесла порядочный кусок подгнившей крыши, завязалась драка.
Нищие были повсюду: слепые детишки, безногие женщины, мужчины с мокнущими язвами на щеках. Здесь был народ, говоривший на неведомых языках, люди в странных нарядах, приехавшие из-за моря; а в старом городе, куда мы отправились на следующий день, я видел двух человек с кожей цвета лесного ореха. Равн потом сказал, что они из Блаланда, хотя он не знал толком, где это. Эти люди носили одежду из плотной ткани, имели при себе кривые сабли и разговаривали с работорговцем, у которого во дворе было полно пленных англичан, – пленникам предстояло отправиться в таинственные земли Блаланда.
– А вы трое принадлежите кому-нибудь? – полушутя окликнул нас работорговец.
– Ярлу Рагнару, – ответила Брида, – он будет счастлив тебя навестить.
– Передайте вашему господину мое почтение, – ответил торговец и сплюнул, провожая нас взглядом.
Дома в старом городе были поразительные: римской работы, высокие, крепкие, они впечатляли, несмотря на проломленные стены и провалившиеся крыши. Некоторые имели три и даже четыре этажа, и мы гонялись друг за другом по их пустым лестницам.
Англичане здесь почти не жили, но, по мере того как прибывала армия, дома заселялись датчанами. Брида сказала, что умные люди не станут жить в римском городе из-за привидений, которые обычно водятся в старых домах. Возможно, она была права. В Эофервике я ни разу не видел привидений, но когда она упомянула о призраках, мы забеспокоились и принялись всматриваться в пролет между лестницами – в темный, обнесенный колоннами провал.
Мы провели в Лундене несколько недель и, даже когда пришла армия Хальфдана, не сразу двинулись на запад. Конные отряды отправились за провиантом, но Великая Армия все еще собиралась. Некоторые ворчали, что мы слишком долго ждем, теряем зря драгоценное время, давая саксам возможность приготовиться, но Хальфдан желал дождаться всех. Западные саксы время от времени приближались к городу; дважды между их всадниками и нашими завязывались схватки, но потом саксы, должно быть, решили, что мы ничего не предпримем до конца зимы (приближался Йоль), и больше их отряды не подходили близко.
– Мы не станем ждать весны, – сказал Рагнар. – Выступим посреди зимы.
– Почему?
– Потому что ни одна армия не воюет зимой, – осклабившись, объяснил он. – Значит, саксы будут сидеть по домам, вокруг огня, и молиться своему немощному богу. А к весне, Утред, вся Англия станет нашей.
В эту зиму все мы работали. Я возил дрова, а когда не тащил в город бревна с заросших лесом северных холмов, упражнялся с мечом. Рагнар попросил Токи, нового рулевого, учить меня управлять судном, и тот оказался хорошим наставником. Но, увидев, как я повторяю основные фехтовальные приемы, Токи велел их забыть.
– В клине и «стене щитов» побеждает жестокость. Будет неплохо знать приемы, и хитрость тоже придется кстати, но побеждает там все-таки жестокость. Возьми вот это. – Он протянул мне тесак с широким лезвием, даже шире, чем мой старый.
Мне не понравился тесак, он был гораздо короче Вздоха Змея и некрасивый, но сам Токи носил точно такой же вместе со своим прекрасным мечом. Он убедил меня, что в клине короткое широкое лезвие лучше всего.
– Там нет места, чтобы размахиваться и рубить, зато можно колоть, а короткому клинку нужно меньше места в общей свалке. Пригнись и ударь, целься прямо в пах.
Он велел Бриде держать щит, изображая врага. Я встал слева от Токи, и он замахнулся на нее сверху, а она интуитивно подняла щит.
– Стой! – крикнул он, и Брида застыла. – Видишь? – обратился он ко мне. – Твой сосед заставляет врага закрыться щитом, а ты колешь его в живот.
Он научил меня дюжине других приемов, и я часто упражнялся, потому что мне это нравилось. И чем больше я упражнялся, тем крепче становились мои мышцы, тем лучше у меня получалось.
Обычно мы тренировались на римской арене – так называл это место Токи, хотя ни он, ни я понятия не имели, что означает это слово. Арена входила в число удивительных, поражающих воображение построек. Представьте себе огромное поле, окруженное кольцом каменной стены, где из швов кладки пробивается трава. После я узнал, что мерсийцы устраивали здесь фолькмот, но Токи сказал, что римляне когда-то использовали арену для боев, в которых гибли люди. Возможно, он рассказал свою очередную байку, но арена была громадной, невообразимо громадной, и от нее веяло тайной. Ее соорудили гиганты, и там мы ощущали себя гномами: вся Великая Армия могла бы запросто на ней уместиться, а еще две такие армии расселись бы на каменных ступенях.
Пришел Йоль, начались праздники, и половина воинов блевали на улицах, а мы так и не выступили. Но вскоре после праздников командиры собрались в замке рядом с ареной. Мы с Бридой, как обычно, были глазами Равна, а он, как всегда, растолковывал нам то, что мы видели.
Совет состоялся в замковой церкви, римской постройке с крышей, похожей на разрезанный пополам бочонок. На своде были нарисованы луна и звезды, но голубая и золотистая краски выцвели и осыпались. Посреди церкви развели огромный костер, от него под крышей клубился дым. Хальфдан стоял за алтарем, вокруг него собрались самые уважаемые ярлы, в том числе уродливый человек с тупым лицом, с большой каштановой бородой, без одного пальца на левой руке.
– Это Багсег, – сказал нам Равн, – он называет себя королем, хотя не лучше всех остальных.
Как оказалось, Багсег пришел из Дании летом и привел восемнадцать кораблей и почти шесть сотен воинов. Рядом с ним стоял высокий угрюмый человек с седыми волосами и подергивающимся лицом.
– Ярл Сидрок, – пояснил Равн. – Наверное, и его сын с ним?
– Такой худой, – сказала Брида, – с сопливым носом.
– Ярл Сидрок Младший. У него вечно течет из носа. А мой сын там?
– Да, – сказал я, – рядом с очень толстым человеком, который что-то шепчет ему и посмеивается.
– Харальд! – сказал Равн. – Я все гадал, явится ли он. Это еще один король.
– Настоящий? – спросила Брида.
– Ну, он называет себя королем, но на самом деле правит несколькими грязными полями и стадом вонючих свиней.
Все эти люди прибыли из Дании, но явились воины и из других мест: ярл Фрэна, который привел отряд из Ирландии, ярл Осберн, чьи воины стояли гарнизоном в Лундене, пока собиралась армия, – всего у этих королей и ярлов набралось больше двух тысяч человек.
Осберн и Сидрок предлагали пересечь реку и ударить с юга. Тогда, утверждали они, Уэссекс окажется разделенным на две части, и восточную часть, бывшее королевство Кент, можно будет захватить быстро.
– В Контварабурге должно быть полно сокровищ, – прикинул Сидрок, – ведь там находится их главная святыня.
– А пока мы идем к этой святыне, – возразил Рагнар, – нас обойдут сзади. Их силы не на востоке, а на западе. Покорим запад, и Уэссекс падет. А когда падет запад, мы сможем захватить Контварабург.
Вот об этом и шел спор. Либо захватить менее защищенную часть Уэссекса, либо атаковать главные крепости на западе. Слово попросили два купца: оба были датчанами, всего две недели назад торговавшими в Редингуме, который стоял в нескольких милях вверх по реке, на границе Уэссекса. Торговцы клялись, будто слышали, что король Этельред и его брат Альфред собирают армии западных графств; по мнению купцов, в объединенной армии будет не меньше трех тысяч человек.
– Из которых только три сотни настоящих воинов, – насмешливо заметил Хальфдан, и в ответ мечи и копья застучали о щиты.
Эхо все еще отдавалось под сводом, похожим на половинку бочонка, когда вошли новые воины под предводительством очень высокого и крепкого человека в черной накидке. Он выглядел весьма внушительно – чисто выбритый, свирепый с виду, явно очень богатый: его черный плащ был заколот громадной брошью из оправленного в золото янтаря, руки сплошь в золотых браслетах, на шее висел на толстой золотой цепочке золотой молот Тора. Все расступались, пропуская его, оказавшиеся с ним рядом умолкали, и чем дальше он шагал по церкви, тем становилось тише, словно недавнее веселье вдруг показалось совершенно неуместным.
– Кто там? – шепотом спросил Равн.
– Кто-то очень высокий, – ответил я, – весь в браслетах.
– Угрюмый, – вставила Брида, – весь в черном.
– А! Ярл Гутрум, – сказал Равн.
– Гутрум?
– Гутрум Невезучий.
– Это при стольких-то браслетах?
– Гутруму можно отдать целый мир, – пояснил Равн, – и он все равно будет считать, что его обделили.
– У него в волосах кость, – удивилась Брида.
– Непременно спросите его, что это такое. – Равн явно развеселился, но больше ничего не сказал о кости. Кажется, это было ребро, окованное золотом.
Я выяснил, что Гутрум Невезучий – датский ярл, зимовавший в Бемфлеоте, местечке на востоке от Лундена, в северной части устья Темеза. Поприветствовав собравшихся вокруг алтаря, он объявил, что привел с собой четырнадцать кораблей. Никто не восхитился. Гутрум, у которого было самое печальное, самое кислое лицо, какое я когда-либо видел в жизни, оглядел собрание с видом подсудимого, ожидающего сурового приговора.
– Мы решили, – прервал неловкое молчание Рагнар, – идти на запад.
Решение еще не было принято, но никто не стал спорить.
– Те корабли, которые уже миновали мост, – продолжал Рагнар, – пойдут вверх по реке, а остальная армия двинется пешком или верхом по суше.
– Мои корабли пойдут вверх по реке, – сказал Гутрум.
– Они миновали мост?
– Они пойдут вверх по течению, – настойчиво повторил Гутрум, и всем стало ясно, что его флот пока еще за мостом.
– Лучше всего выступить завтра, – сказал Рагнар.
В последующие дни вся Великая Армия подтянулась в Лунден, покинув поселения на западе и востоке от города, и чем дольше мы ждали, тем меньше оставалось драгоценных припасов.
– Я иду на кораблях вверх по течению, – безо всякого выражения повторил Гутрум.
– Он боится, – зашептал мне Равн, – что не сможет вывезти на лошадях все богатства. Ему нужны суда, чтобы нагрузить их золотом.
– Зачем брать его с собой? – спросил я.
Было ясно, что никто не любит ярла Гутрума, его приход оказался нежданным и неуместным, но Равн даже не стал отвечать на мой вопрос. Гутрум уже здесь, а если он здесь, он примет участие в походе. Это было выше моего разумения, а еще я никак не мог понять, почему Ивар и Убба не приходят завоевывать Уэссекс. Они и вправду были очень богаты и больше не нуждались в сокровищах, но они годами говорили о покорении западных саксов, а теперь оба просто умыли руки. Гутрум тоже не нуждался ни в сокровищах, ни в землях, но считал, что нуждается, поэтому и пришел. Это было очень по-датски. Люди участвовали в походе, если хотели, а если не хотели – сидели дома. У датчан не было единого правителя. Хальфдан возглавлял Великую Армию, но люди не боялись его так, как двух его старших братьев, поэтому он не мог повлиять на решение других ярлов. Армия, как я понял потом, нуждается в одном предводителе, который ее поведет. Поставь над армией двух начальников, и она станет вдвое слабее.
Прошло два дня, прежде чем корабли Гутрума сумели пройти под мостом. У него были красивые суда, длиннее остальных, с черными змеиными головами на носу и на корме. Многочисленные люди Гутрума носили черную одежду и даже щиты красили в черный цвет. Хотя я считал Гутрума самым неприятным из всех виденных мною людей, я не мог не признать, что войско его производит впечатление. Пусть мы потеряли два дня, зато приобрели черных воинов.
Да и чего нам было опасаться? Великая Армия собралась в разгар зимы, когда никто не воюет, враг нас не ждал, к тому же вражеские король и принц предпочитали молиться, а не сражаться. Перед нами лежал Уэссекс, и было известно, что это богатая страна, одна из самых богатых в мире, может, даже богаче Франкии, населенная монахами и монахинями, чьи монастыри набиты золотом и серебром и просто ждут не дождутся своего часа. Все мы станем богачами.
Итак, мы отправлялись на войну.

* * *

Суда на зимнем Темезе. Суда, скользящие мимо зарослей камыша, голых ив и безлистой ольхи. Мокрые весла сверкают в лучах бледного солнца. На носах наших кораблей укреплены головы чудовищ, чтобы отпугнуть духов той земли, на которую мы вторглись, а это хорошая земля, с богатыми полями, хотя и пустыми в такое время года.
Всех охватило праздничное настроение, которое не портили даже черные корабли Гутрума. Люди прыгали по веслам – точно так, как это делал Рагнар в тот далекий день, когда три его корабля подошли к Беббанбургу. Я тоже попытался, и все очень веселились, когда я свалился в воду. При взгляде с берега это казалось легко – перескакивать с весла на весло, – но стоило гребцу лишь немного шевельнуть веслом, и ты тут же падал, а вода в реке была ужасно холодной. Рагнар заставил меня снять мокрую одежду и надеть его плащ на медвежьем меху, чтобы согреться.
Люди пели, корабли шли против течения, далекие холмы на севере и юге постепенно становились ближе к воде, а вечером мы увидели на горизонте на юге первого всадника – он наблюдал за нами.
В сумерках мы достигли Редингума. На всех трех кораблях Рагнара имелось много лопат, по большей части выкованных Элдвульфом, и первой нашей задачей стало строительство стены. Чем больше прибывало судов, тем больше у нас становилось помощников, и к ночи наш лагерь был обнесен длинным и неровным земляным валом, который вряд ли мог стать препятствием для наступающей армии, потому что представлял собой просто невысокую насыпь. Ее ничего не стоило пересечь, но никто не пришел, чтобы на нас напасть. Уэссекская армия не появилась и на следующее утро, поэтому нам удалось сделать стену выше и крепче.
Редингум стоял в месте впадения реки Кенет в Темез, поэтому наша крепость была защищена двумя реками. Мы опоясали стеной весь городок, покинутый жителями, в чьих домах и разместилась бо́льшая часть корабельных команд. Сухопутная часть армии пока не прибыла, потому что шла по землям Мерсии, по северному берегу Темеза, в поисках брода, который оказался выше по течению. Наша стена была почти готова, когда они появились. Сперва мы решили, что приближается армия англосаксов, но это оказались люди Хальфдана: они шли с пустынной территории врага.
К тому времени мы успели построить высокую стену, поскольку на юге оказались хорошие леса. Свалив деревья, мы выстроили частокол по всему периметру, который составил восемьсот метров; выкопали под стеной ров и залили его водой, пробив каналы в обе реки, а надо рвом перекинули четыре моста – их защищали деревянные форты. Это был основной лагерь. Отсюда нам предстояло – и было необходимо – двинуться вглубь Уэссекса, потому что при таком количестве людей, а теперь еще и лошадей за стеной нам грозил голод, если мы не добудем зерна, сена и мяса. Мы привезли с собой много эля, запас муки, соленого мяса и сушеной рыбы, но эти горы провизии убывали с поразительной быстротой.
Когда поэты повествуют о войне, они говорят о клине, воспевают полет стрел и копий, клинок, ударяющий по мечу, героев, павших и уцелевших, но я обнаружил, что на самом деле на войне все зависит от провианта. От того, сыты ли люди и кони. Армия, которая лучше ест, побеждает. А еще, если в крепости имеются лошади, необходимо выгребать навоз. Прошло всего два дня с прибытия сухопутной части армии, а у нас уже заканчивалась еда. Два Сидрока, отец и сын, повели большой отряд на запад, вглубь вражеских земель, чтобы найти провизию для людей и лошадей, но вместо этого нашли войско Беррокскира.
Потом оказалось, что наша идея напасть среди зимы вовсе не была новостью для саксов. Датчане имели отличных шпионов, их торговцы проникали туда, куда не могли бы проникнуть воины, но и у саксов в Лундене имелись свои осведомители, которые знали, сколько нас и когда мы выступаем.
Итак, они собрали армию, чтобы нас встретить. Еще саксы позвали на помощь жителей Южной Мерсии, где влияние датчан было небольшим. Беррокскир лежал прямо на север от уэссекской границы, и жители Беррокскира перешли реку, чтобы помочь соседям; их войско возглавлял олдермен по имени Этельвульф.
Был ли это мой дядя? Многие носили имя Этельвульф, но сколько в Мерсии олдерменов с таким именем? Признаюсь, меня охватило странное чувство, когда я услышал это имя, и я подумал о матери, которой никогда не знал. Мне казалось, она должна была быть женщиной бесконечно доброй, бесконечно милой и любящей, и я подумал: вдруг она сейчас наблюдает за мной откуда-нибудь – с небес, или из Асгарда, или куда там отправляются наши души в бесконечной тьме. Я понимал: ей никак не может понравиться, что я иду с чужой армией против ее брата, поэтому в тот вечер у меня было скверное настроение.
Но скверное настроение было и у всей Великой Армии: мой дядя (если Этельвульф в самом деле был моим дядей) разгромил отряд двух ярлов Сидроков. Они напоролись на засаду, и жители Беррокскира убили двадцать одного датчанина и захватили восемь в плен. Англичане тоже потеряли несколько человек, один из них попал в плен, но они победили, и датчан не утешало, что у врагов имелся численный перевес. Датчане ожидали победы, а вместо этого им пришлось удирать без столь нужного им провианта. Все были пристыжены и ошеломлены: датские воины никогда не думали, что какие-то англичане могут их побить.
Мы пока не голодали, но у лошадей кончалось сено, которое и без того было не слишком хорошим кормом, овса совсем не осталось, и нам приходилось косить зимнюю траву, которая еще торчала за стеной. Через день после победы Этельвульфа мы с Рориком и Бридой отправились вместе с целым отрядом в поле, где срезали траву длинными ножами и набивали ею мешки… И тут пришла армия Уэссекса.
Должно быть, их воодушевила победа Этельвульфа, потому что теперь Редингум атаковало целое войско. Об их приближении предупредил донесшийся с запада крик, а потом я увидел несущихся на нас галопом всадников – они рубили людей мечами, протыкали их копьями, и мы втроем бросились бежать.
Я услышал за спиной топот копыт, повернул голову, увидел несущегося на меня человека с копьем и понял, что одному из нас суждено сейчас умереть. Я схватил Бриду за руку, чтобы оттащить в сторону, но тут из-за стены Редингума вылетела стрела и угодила всаднику в лицо. Он дернулся, кровь текла из его щеки. А тем временем люди в панике толпились у двух главных мостов, и всадники-англосаксы, заметив это, устремились туда.
Мы трое наполовину перешли, наполовину переплыли ров, и два человека вытянули нас, мокрых, грязных и дрожащих, на стену.
Перед крепостью теперь царил хаос. Тех, кто резал траву на дальнем конце рва, теперь гнали в центр поля, когда появилась уэссекская пехота: отряд за отрядом выходил из леса на горизонте. Я помчался к дому, достал спрятанный под стопкой плащей Вздох Змея, надел перевязь и выбежал искать Рагнара. Он ушел на ближайший к Темезу мост, мы с Бридой заметили там его дружину.
– Ты никуда не пойдешь, – сказал я Бриде. – Оставайся с Рориком.
Рорик был младше нас, после купания во рву он непрестанно дрожал, ему было нехорошо, поэтому я заставил его остаться дома.
Брида же пропустила мои слова мимо ушей. Она вооружилась копьем и заметно волновалась, хотя ничего еще не произошло. Рагнар смотрел за стену. Все больше народу подтягивалось к воротам, но Рагнар пока не открывал их, чтобы перейти мост. Он оглянулся назад – посмотреть, сколько у него воинов, – и прокричал:
– Щиты!
В спешке некоторые воины прибежали с одними топорами и мечами и теперь кинулись за щитами.
У меня щита не было, но мне и не полагалось здесь находиться, и Рагнар пока меня не видел.
А видел он завершение резни: всадники-англосаксы приканчивали последних наших фуражиров. Несколько врагов пали от стрел, но и у датчан, и у англичан было мало лучников. Мне нравились лучники: они могли убивать на большом расстоянии, и, даже если стрелы не убивали, они заставляли врага нервничать.
Когда стреляют из луков, двигаться приходится вслепую, пряча голову за щитом, но стрельба из лука требует большого искусства. Кажется, это легко, у любого ребенка есть лук и стрелы, но настоящий лук, способный поразить кабана с сотни шагов, – это огромная штука из тиса. Чтобы натянуть его, требуется немало силы, и, если не упражняться постоянно, стрелы летят куда попало, поэтому лучников у нас всегда было мало. Я никогда не имел дела с луком. С копьем, мечом, топором я был опасен в бою, а вот с луком – совершенно бесполезен.
Иногда я задумываюсь, отчего мы не остались за стеной. Она была полностью готова; чтобы перебраться через нее, врагу пришлось бы пересечь ров или попытаться пройти по мостам, а делать это пришлось бы под дождем стрел, копий и топоров. У них наверняка ничего бы не вышло, но тогда они осадили бы нас, и Рагнар решил атаковать. И не только Рагнар. Пока он собирал людей у северных ворот, Хальфдан делал то же самое у южных, а когда оба увидели, что собралось достаточно народу, а пехота врага все еще находится в паре сотен метров от стены, Рагнар приказал открыть ворота и повел людей в бой.
Армия англосаксов под огромным знаменем с драконом надвигалась на центральные мосты, очевидно полагая, что устроенная англичанами резня станет преддверием большой битвы. У них не было лестниц, поэтому я понятия не имею, как они собирались преодолеть недавно построенную стену. Но иногда в пылу сражения людей охватывает своего рода безумие, и они совершают неразумные, беспричинные поступки. У уэссекских воинов не было причины толпиться под средней частью стены, не имея возможности ее преодолеть, но они все равно там толпились, и вот наши бойцы повалили из двух боковых ворот, чтобы атаковать с севера и юга.
– Клин! – ревел Рагнар. – Строимся клином!
Всегда слышно, как строится клин, или «стена щитов». Самые лучшие щиты делают из липы или из ивы, и, когда воины ставят их внахлест, раздается деревянный стук. Левая часть твоего щита ложится поверх правой части щита товарища, чтобы врагам, большинство из которых правши, приходилось пробивать двойной слой древесины.
– Сдвинуть щиты! – приказал Рагнар.
Он стоял в центре ряда, под своим знаменем – растрепанным орлиным крылом, и на нем был дорогой шлем, выдающий в нем вождя, человека, которого следует убить первым. Рагнар по-прежнему носил шлем моего отца, прекрасный шлем, выкованный Элдвульфом, с лицевой частью, обрамленной серебром, а еще кольчугу – и опять-таки лишь у немногих имелось подобное сокровище, большинство же обходились кожаными доспехами.
Враги развернулись нам навстречу, тоже выстраиваясь клином, и я увидел группу всадников, галопом мчащихся под знаменем с драконом. Мне показалось, что я заметил рыжую голову Беокки, значит, и Альфред был там – наверное, среди монахов в черных рясах, которые, без сомнения, молились сейчас о нашей погибели.
Клин англосаксов был длиннее нашего. И не только длиннее, но и шире, у нас было по три человека в ряду, а у них по пять-шесть. Здравый смысл говорил, что нам стоит либо остаться там, где мы стоим, и дать им возможность наступать, либо вернуться под прикрытие моста и рва, но все больше датчан собиралось под знамя Рагнара, да и сам Рагнар не собирался рассуждать разумно.
– Просто убейте их! – кричал он. – Просто убейте! Убейте!
И он повел своих воинов вперед. Остальные датчане издали оглушительный боевой клич и двинулись следом. Обычно два клина долго стоят друг против друга, выкрикивая оскорбления и угрозы, набираясь храбрости перед самым жутким моментом, когда дерево врезается в дерево, клинок ударяет по клинку, но кровь Рагнара бурлила, и ему было плевать на все. Он просто шел вперед.
В наступлении не было смысла, но Рагнар был вне себя. Его оскорбила победа Этельвульфа, оскорбило, что уэссекские всадники перебили его фуражиров, и он желал одного: изрубить англосаксов! Каким-то образом это его желание передалось воинам, которые с воем шагали в клине. Есть что-то жуткое в людях, жаждущих битвы.
За миг до того, как с грохотом столкнулись щиты, из наших задних рядов полетели копья. У некоторых воинов было по три-четыре копья, и они метали одно за другим над головами передних рядов. Копья летели и в нас, и я выдернул одно из земли и, собрав все силы, швырнул обратно.
Я находился в задних рядах, куда меня оттеснили мужчины, велевшие убираться с дороги, но я все равно шагал вперед вместе с клином, а Брида, недобро улыбаясь, шла рядом со мной. Я снова велел ей вернуться в город, но она в ответ показала язык – и тут раздался оглушительный треск, деревянный гром: это щиты встретились со щитами. Затем я услышал звук копий, вонзающихся в липовые щиты, и звон железа, но ничего не видел, потому что был слишком мал ростом. Однако люди передо мной отшатнулись после первого удара, а потом снова рванулись вперед, стараясь пропихнуть острие нашего клина через ряды англосакских щитов.
Наш правый фланг загнулся назад, и его окружил враг, но туда уже спешило подкрепление, и англосаксам не хватило храбрости наступать дальше. В том месте их войска были как раз люди, которые обычно идут в хвосте наступающей армии, где всегда собираются самые робкие. Настоящая битва завязалась впереди меня, и оттуда неслись звуки ударов: железные умбоны щитов и клинки ударяли о дерево, раздавалось шарканье ног, звон оружия, голоса и вопли боли.
Упав на четвереньки, Брида впереди пробиралась под ногами мужчин, и я увидел, как она ударила копьем под край вражеского щита. Она угодила человеку в лодыжку, и тот покачнулся, выронив топор. В ряду врагов образовалась дыра, наш строй шагнул вперед, я тоже шагнул, орудуя Вздохом Змея как копьем и целясь в ноги, и тут Рагнар издал могучий рев, долетевший до самого Асгарда: он требовал сделать еще одно, последнее усилие. Мечи рубили, топоры вздымались и падали, и я чувствовал, как враг отступает перед яростью северян.
Бог услышал нас.
На траве теперь была кровь, столько, что земля стала скользкой, и наш строй, перешагивая через тела, устремился вперед. Брида осталась позади, я увидел, что руки ее все в крови, стекающей по длинному древку копья. Она лизнула кровь и хитро мне улыбнулась.
Люди Хальфдана бились сейчас на дальнем краю вражеского войска, и шум битвы там вдруг сделался громче: англосаксы отступали под натиском Рагнара. Но один человек, высокий и крепкий, все еще сопротивлялся. На нем была кольчуга, подпоясанная красным ремнем, и шлем, еще лучше, чем у Рагнара, с выгравированным серебряным кабаном. На миг мне показалось, что это сам король Этельред, но тот человек был слишком высоким.
Рагнар заревел, чтобы его люди расступились, замахнулся мечом на врага в чудесном шлеме, но тот прикрылся щитом, а потом ударил сам. Рагнар принял удар на свой щит и выбросил щит вперед, стараясь достать врага; англичанин отступил, споткнулся о мертвое тело, и Рагнар поднял меч над головой, словно собираясь прикончить быка. Лезвие уже падало вниз, когда толпа врагов кинулась на помощь своему лорду.
Их встретили датчане, щит на щит, Рагнар взревел, возвещая о своей победе, и пронзил упавшего человека. Вдруг не осталось больше саксов, которые бы нам сопротивлялись: их король и принц в окружении священников верхом неслись прочь, а мы улюлюкали, и проклинали их, и кричали, что они бабы, что они дерутся, как девчонки, что они просто трусы!
Потом мы отдыхали, переводя дух на залитом кровью поле, где тела наших воинов лежали среди тел врагов. Рагнар увидел меня, увидел Бриду и засмеялся.
– А вы что здесь делаете?
Вместо ответа Брида потрясла окровавленным копьем. Рагнар посмотрел на Вздох Змея и увидел испачканное кровью лезвие.
– Болваны, – нежно сказал он.
Наши воины привели пленного англосакса и заставили опознать человека, убитого Рагнаром.
– Кто это? – спросил Рагнар.
Я перевел вопрос.
Англичанин перекрестился:
– Это лорд Этельвульф.
Я хранил молчание.
– Что он сказал? – спросил Рагнар.
– Это мой дядя, – ответил я.
– Эльфрик? – Рагнар поразился. – Эльфрик из Нортумбрии?
Я покачал головой.
– Брат моей матери, – пояснил я. – Этельвульф из Мерсии.
Я не знал, брат ли это матери или же какой-то другой Этельвульф из Мерсии, но я был уверен, что это мой кровный родственник, человек, одержавший победу над ярлами Сидроками. Рагнар, отомстивший за недавнее поражение, взвыл от радости, а я смотрел в лицо мертвеца. Я никогда не знал его, отчего же мне так грустно? У него было вытянутое лицо со светлой бородой и подстриженными усами.
«Приятный человек», – подумал я.
Он был членом моей семьи… Странно, что я не знал никакой другой семьи, кроме Рагнара, Равна, Рорика и Бриды.
Рагнар велел своим людям снять с Этельвульфа доспехи, забрал дорогой шлем, но, поскольку олдермен храбро сражался, Рагнар оставил на трупе остальную одежду и вложил ему в руку меч, чтобы боги приняли душу мерсийца в большой зал, где смельчаки пируют вместе с Одином.
Наверное, валькирии и вправду забрали душу олдермена Этельвульфа, потому что на следующее утро, когда мы вышли хоронить мертвецов, его не нашли.
Потом, гораздо позже, я узнал, что это действительно был мой дядя. А еще я узнал, что кто-то из его воинов ночью прокрался на поле, нашел тело и увез домой, чтобы похоронить по христианскому обряду.
Возможно, это правда. Но может статься, что Этельвульф все-таки пирует вместе с Одином.
Мы видели, как бежали англосаксы, но мы по-прежнему были голодны. Поэтому пришла пора отобрать у врага еду.

* * *

Почему я сражался на стороне датчан? В жизни каждого встречаются вопросы без ответов, и этот вопрос я постоянно задаю себе, хотя вообще-то никакой загадки тут нет. Мой юношеский разум видел в противном случае лишь одну перспективу: сидеть в каком-нибудь монастыре и учиться читать… А если над мальчишкой нависнет подобная угроза, он будет сражаться как дьявол, лишь бы не протирать коленками каменный пол и не царапать значки на глиняных пластинках. К тому же у меня был Рагнар, которого я любил.
Он отправил три корабля на другой берег Темеза в поисках сена и овса в мерсийских амбарах – и нашел достаточно для того, чтобы к тому времени, как пришло время марша на запад, наши кони были в хорошем состоянии.
Мы шли к Эббандуне, еще одному приграничному городу на Темезе, между Уэссексом и Мерсией, – туда, где англосаксы, если пленник не соврал, хранили свои припасы. Захватим Эббандуну, и у Этельреда не останется еды, Уэссекс падет, Англии больше не будет, и Один восторжествует.
Сначала, правда, требовалось сломить сопротивление армии англосаксов, но мы вышли всего спустя четыре дня после победы под стеной Редингума и пребывали в блаженной уверенности, что враги обречены. Рорик остался, потому что снова заболел, и многие заложники тоже остались в Редингуме под охраной небольшого гарнизона, который сторожил наши драгоценные корабли.
Остальные отправились с армией пешими или верхом.
Я был в числе сопровождавших армию подростков, и наша задача в бою состояла в том, чтобы подносить щиты, которые затем передавали из задних рядов в передние. Во время боя щиты разбивались в щепки. Я часто видел воинов, у которых в правой руке был меч или топор, а в левой – ничего, кроме железного умбона от щита с обломками дерева. Брида тоже ехала с нами, сидя на лошади Равна за спиной у старика, и некоторое время я шел рядом с ними и слушал, как Равн пробует читать первые строки поэмы под названием «Падение западных саксов». Он успел перечислить имена героев, описать, как они готовятся к битве, и тут один из этих героев, мрачный ярл Гутрум, поравнялся с нами.
– Хорошо выглядишь, – приветствовал он Равна таким тоном, словно хотел сказать, что это ненадолго.
– Мне этого не видно, – ответил Равн. Он любил пошутить.
Гутрум, закутавшись в черный плащ, оглядел реку. Мы двигались среди невысоких холмов, и даже в зимнем освещении река была великолепна.
– Кто станет королем Уэссекса? – спросил Гутрум.
– Хальфдан? – насмешливо предположил Равн.
– Большое королевство, – мрачно произнес Гутрум. – Ему бы кого-нибудь постарше. – Он угрюмо поглядел на меня. – Кто это?
– Ты забываешь, что я слеп, – сказал Равн. – Который «это»? Или ты спрашиваешь, кто из людей постарше станет королем? Может, я?
– Нет! Мальчик, который ведет твою лошадь. Кто он?
– Это ярл Утред, – с пафосом ответил Равн, – он понимает, как важны поэты, чьих коней достойны водить только ярлы!
– Утред? Сакс?
– Ты сакс, Утред?
– Я датчанин, – ответил я.
– К тому же датчанин, который обагрил кровью свой меч под Редингумом, – заявил Равн. – Обагрил его, Гутрум, кровью англичан.
Это было язвительное замечание, потому что люди Гутрума, воины в черном, не сражались тогда под стеной.
– А кто девочка у тебя за спиной?
– Брида, – ответил Равн, – она когда-нибудь сделается колдуньей и поэтом.
Гутрум не нашелся, что на это ответить, и некоторое время изучал гриву своей лошади, а потом вернулся к прежней теме.
– А Рагнар не хочет стать королем?
– Рагнар хочет убивать, – ответил Равн. – Мой сын не тщеславен, ему бы хохотать над шутками, разгадывать загадки, пить, раздавать браслеты, спать с женщиной, вкусно есть и поклоняться Одину.
– Уэссексу необходим сильный человек, – туманно заявил Гутрум. – Человек, который понимает, как именно управлять.
– Ты, похоже, говоришь о муже, главе семьи, – сказал Равн.
– Мы возьмем их крепости, но половина земель останется нетронутой! Даже в Нортумбрии лишь половина гарнизонов наша. Мерсия отправила войско в Уэссекс, а ведь считается, что мерсийцы на нашей стороне. Мы победим, Равн, но мы не завершим работу.
– И что необходимо, чтобы ее завершить? – спросил Равн.
– Больше людей, больше кораблей, больше смертей.
– Смертей?
– Надо перебить их всех! – воскликнул Гутрум с неожиданной страстностью. – Всех до единого! Не оставить в живых ни одного сакса!
– Даже женщин? – поинтересовался Равн.
– Можно оставить некоторых помоложе, – проворчал Гутрум, затем хмуро поглядел на меня. – На что ты уставился, парень?
– На вашу кость, господин.
Я кивнул на костяшку, окованную по краям золотом, болтающуюся в его волосах.
Он прикоснулся к этой кости.
– Ребро моей матери, – пояснил он. – Она была хорошей женщиной, удивительной женщиной, и шла со мной, куда бы я ни направлялся. А ты, Равн, мог бы сложить песнь о моей матери. Ты ведь знал ее, верно?
– Да, знал, – осторожно ответил Равн. – Знал слишком хорошо, и, боюсь, моих дарований не хватит, чтобы воспеть столь исключительную женщину.
Гутрум Невезучий не заметил насмешки.
– А ты попытайся, – посоветовал он. – Ты же можешь попробовать, а я дам тебе много золота, если ты сложишь о ней хорошую песнь.
«Он ненормальный, – подумал я, – он свихнулся, как сова в полдень!»
Но я тут же о нем забыл, потому что впереди появилась армия Уэссекса. Саксы преградили нам дорогу и вызывали на бой.

* * *

Знамя с драконом Уэссекса развевалось на вершине длинного пологого холма, на который взбегала дорога. Чтобы попасть в Эббандуну, находившуюся неподалеку за холмом, нам пришлось бы с боем подниматься на склон и переваливать на ту сторону. Однако на севере, там, где холмы понижались, уходя к реке Темез, тянулась другая дорога, значит мы могли бы обогнуть позиции врага, а противнику, чтобы помешать нам, пришлось бы тогда спуститься и дать бой на равнине.
Хальфдан собрал датских вождей, и они долго советовались, но никак не могли решить, как же поступить. Кто-то хотел атаковать холм и перебить врага на месте, но большинство считали, что лучше драться на плоском лугу у реки. В итоге ярл Гутрум Невезучий убедил всех сделать и то и другое. Это означало, что армию придется разделить, но мне это решение все равно показалось чрезвычайно мудрым.
Рагнар, Гутрум и оба ярла Сидрока должны будут спуститься на луг, словно собираясь обогнуть занятый врагом холм, а Хальфдан, Харальд и Багсег останутся на возвышении и будут наступать вверху по склону, туда, где развевается знамя с драконом. Тогда враги усомнятся, стоит ли нападать на Рагнара, ведь войско Хальфдана может зайти им в тыл.
– Скорее всего, – беспечно сказал Рагнар, – они вообще не станут драться, а вернутся в Эббандуну, где мы сможем их осадить. Лучше пусть сидят в крепости, чем слоняются под ее стенами.
– Но все равно армию лучше не разделять, – сухо заметил Равн.
– Это всего лишь англосаксы, – отрезал Рагнар.
Время перевалило за полдень, а поскольку стояла зима, день был короткий, и у нас почти не оставалось времени до заката. Но Рагнар считал, что оставшегося времени более чем достаточно, чтобы расправиться с войсками Этельреда. Люди прикасались к своим амулетам, целовали рукояти мечей и щиты, а потом мы спустились с холма и пошли по мерзлой траве к реке. Здесь нас неплохо прикрывали голые деревья, и время от времени я замечал, что войска Хальфдана продвигаются к вершине холма, а англосаксы их поджидают – значит план Гутрума действовал и мы запросто сможем обойти врага с севера.
– И тогда нам останется только подняться на холм у них за спиной, и мерзавцы окажутся в ловушке, – сказал Рагнар. – Мы перебьем всех!
– Одного надо будет оставить в живых, – сказал Равн.
– Одного? Зачем?
– Разумеется, чтобы он поведал о случившемся остальным. Ищи их поэта. Он должен быть красивым. Найди его и не дай ему умереть.
Рагнар засмеялся.
Нас, должно быть, было около восьми сотен, чуть меньше, чем оставшихся с Хальфданом, а армия врага была больше двух наших армий, вместе взятых. Однако у нас воинами были все, а бо́льшую часть фирда англосаксов составляли фермеры, которых заставили идти на войну, поэтому мы не ожидали ничего, кроме победы.
Но когда наша половина армии вышла из-под дубов, мы увидели, что враг поступил точно так же: разделил свое войско надвое. Одна половина поджидала на холме Хальфдана, а вторая двинулась нам навстречу.
Наших противников возглавлял Альфред. Я догадался, что это он, увидев рядом с ним рыжую голову Беокки, а затем, в битве, заметил и вытянутую взволнованную физиономию самого Альфреда. Его брат, король Этельред, стоял на холме, но вместо того, чтобы ждать нападения Хальфдана, сам двинулся вперед. Саксы, судя по всему, жаждали победы.
И мы отдали им эту победу.
Наше войско построилось клином, чтобы атаковать. Мы призывали Одина, издавали боевые кличи, наступали, но ряды англосаксов не дрогнули, не побежали, а, наоборот, быстро пошли вперед – и началась кровавая резня.
Равн постоянно повторял мне, что все предопределяет судьба. Нами правит рок. Три пряхи сидят у подножия древа жизни и прядут нити нашей судьбы; мы для них просто игрушки, и хотя нам кажется, будто мы сами делаем выбор, наши судьбы – просто нитки в руках трех прях. Судьба – это все, и в тот день, хотя я сам того и не знал, моя судьба сделала решающий поворот. Wyrd bið ful aræd, рок не остановить.
Что сказать о битве в месте, называемом англосаксами холмом Эска? Кажется, Эск был когда-то таном этих земель, и в тот день его поля были хорошо удобрены кровью и плотью. Поэты могут сложить тысячи строк, рассказывая, что случилось, но битва есть битва. Люди умерли. Клин – это пот, страх, теснота, слабые удары, сильные удары, крики и жестокая смерть.
На самом деле на холме Эска шло два сражения: одно – наверху, второе – внизу, и погибших было очень много. Харальд и Багсег погибли, Сидрок Старший видел гибель сына перед тем, как ему самому перерезали горло, с ним погибли ярл Осберн, ярл Фрэна и много других славных воинов. Христианские священники взывали к своему Богу, прося его придать силы англосаксонским клинкам, и в тот день Один спал, а христианский Бог бодрствовал.
Нам пришлось отступить. И на вершине холма, и у реки нам пришлось отступить. Только потому, что враги устали, нас не перебили всех, и выжившим позволили уйти, бросив своих мертвых товарищей в лужах крови. Среди мертвецов был и Токи. Рулевой, так хорошо владевший мечом, погиб во рву, за которым нас ждал клин Альфреда. Рагнар – с лицом, залитым кровью, с его распущенных волос стекала кровь врагов, – не мог в это поверить. Англосаксы хорошо поглумились над нами.
Они дрались как черти, как безумцы… как люди, которые знали, что их будущее решалось в тот короткий зимний день, – и победили нас.
Судьба правит всем. Мы были разбиты и возвращались в Редингум.

Глава шестая

В наши дни, когда среди англичан заходит речь о битве на холме Эска, они принимаются уверять, будто Бог даровал победу англосаксам, потому что король Этельред и его брат Альфред молились при появлении датчан.
Может быть, они правы. Я легко могу поверить, что Альфред и впрямь молился, но победил он благодаря правильно выбранной позиции. Его клин стоял сразу за глубоким, залитым зимней водой рвом, и датчанам пришлось сражаться в жидкой грязи. Они гибли, выбираясь из нее; английские фермеры победили опоясанных мечами датчан, а Альфред направлял этих фермеров, подбадривал, говорил, что они победят, и полагался на Бога. Мне кажется, канава послужила причиной его победы, но сам он, без сомнения, заявил бы, что ту канаву выкопал сам Господь.
А Хальфдан проиграл. Он атаковал вершину холма, поднявшись по пологому склону, но день клонился к вечеру, и солнце било в глаза его воинам, во всяком случае, так они говорили потом. Король же Этельред, подобно Артуру, так воодушевил своих людей, что они с воплями ринулись с холма и глубоко врезались в ряды Хальфдана. Датчане растерялись, видя, как внизу их армия отступает перед глухой обороной Альфреда. Там не было ангелов с пылающими мечами, что бы ни говорили теперь священники. Во всяком случае, я не видел никаких ангелов. Была заполненная водой и бревнами канава, была битва, датчане потерпели поражение, и судьба моя сделала поворот.
Я не знал, что датчане вообще могут потерпеть поражение. Я понял это только в четырнадцать лет, когда впервые услышал насмешливые крики саксов, и в моей душе шевельнулось что-то глубоко потаенное.
Мы вернулись в Редингум.

* * *

Зима сменилась весной, а весна – летом, и было еще множество сражений. С наступлением нового года прибыли новые датчане, пополнив войско, и мы выиграли все последующие битвы: дважды разбили англосаксов при Басенгасе в Хамптонскире, затем – при Меретоне в Вилтунскире, уже в центральной части их земель, а потом разбили снова в Вилтунскире при Вилтуне. Каждая победа означала, что мы удерживали поле боя до конца дня, но ни в одном из этих сражений мы не смогли сломить врага. Бойцы изматывали друг друга, сражались до кровавого пота, но когда лето согрело землю, до завоевания Уэссекса нам было так же далеко, как и в Йоле.
Зато нам удалось убить короля Этельреда. Это случилось под Вилтуном. Топор оставил на левом плече короля глубокую рану, и, хотя Этельреда быстро унесли с поля боя, хотя у его постели молились священники и монахи, а знахари пользовали его травами и пиявками, спустя несколько дней он умер.
И оставил наследника, малолетнего принца Этельвольда. Принц был старшим сыном короля, но был слишком молод и несамостоятелен – ему, как и мне, исполнилось всего пятнадцать. Несмотря на это, некоторые все равно настаивали на его праве именоваться королем Уэссекса, однако у Альфреда имелись более влиятельные сторонники, к тому же существовала старая легенда, будто папа провозгласил его королем. Должно быть, легенда обладала магической силой, потому что на совете старейшин – собрании самых знатных, самых влиятельных лордов и епископов – Альфреда признали новым королем. Возможно, старейшины просто не могли поступить иначе. В конце концов, Уэссекс отчаянно старался отбросить войска Хальфдана, и то было неподходящее время, чтобы делать королем пятнадцатилетнего мальчишку. Уэссекс нуждался в вожде, и вот старейшины избрали Альфреда, а Этельвольда с младшим братом быстро увезли в монастырь, где, как объявили людям, они продолжат учение.
– Альфреду следовало бы убить мальчишек, – бодро сообщил мне Рагнар, и, наверное, он был прав.
Итак, Альфред, младший из шести братьев, сделался королем Уэссекса. Стоял год 871-й. Тогда я этого не знал, но в тот год жена Альфреда произвела на свет дочку, Этельфлэд. Этельфлэд была на пятнадцать лет младше меня, и даже если бы я знал о ее рождении, вряд ли счел бы, что это важное событие. Но судьба решает все. Пряхи сучат нитку, а мы исполняем их волю, хотим того или не хотим.
Первое, что сделал король Альфред, не считая похорон брата, отправки племянников в монастырь, своей коронации и постоянных визитов в церковь, где он испытывал терпение Бога бесконечными молитвами, – это отправил гонцов к Хальфдану с предложением переговоров. Он, видимо, хотел мира. Наступил разгар лета, а мы были так же далеки от победы, как и в середине зимы, поэтому Хальфдан согласился на переговоры и вместе со своими военачальниками и лучшими телохранителями отправился в Батум.
Я тоже поехал, с Рагнаром, Равном и Бридой. Рорик, все еще не выздоровевший, остался в Редингуме, и я жалел, что он не увидит Батума: хотя город был маленьким, но не менее чудесным, чем Лунден. В центре городка размещались бани – не какая-нибудь лохань, а огромное здание с колоннами и осыпающейся крышей над просторной каменной купальней, наполненной горячей водой. Вода поступала из-под земли, и Рагнар решил, что она нагревается в кузницах гномов. Саму купальню, разумеется, построили римляне, как и все прочие поразительные постройки в долине.
Не многие захотели лезть в бассейн: датчане боялись воды, хотя и обожали свои корабли, но мы с Бридой пошли, и оказалось, что она плавает как рыба. Я держался за бортик, наслаждаясь странными ощущениями, когда обнаженное тело полностью погружено в горячую воду.
Здесь нас и нашел Беокка. В центре Батума действовало перемирие, значит никто не имел права приходить сюда с оружием. Англосаксы и датчане вели себя на улицах вполне дружелюбно друг с другом, и ничто не мешало Беокке меня отыскать. Он подошел к купальне в сопровождении двух других священников, мрачного вида сопливых личностей, и эти двое наблюдали, пока Беокка со мной говорил.
– Я видел, что ты сюда пошел, – начал он и тут заметил Бриду, которая плыла под водой, – за ней струились длинные темные волосы.
Когда она вынырнула, Беокка не мог не увидеть ее маленькие груди и дернулся, словно перед ним предстала прислужница дьявола.
– Это же девушка, Утред!
– Знаю, – ответил я.
– Обнаженная!
– Господь милостив.
Он шагнул вперед, чтобы дать мне пощечину, но я оттолкнулся от борта, и он едва не свалился в воду. Два других священника глазели на Бриду. Бог знает почему. Скорее всего, у них были жены, но священников, как я заметил, очень волнует вид женщин… Как и воинов – только воины не дрожат словно осиновый лист при виде голых женских грудей. Беокка старался не замечать Бриду, хотя это было непросто: она подплыла ко мне сзади и обхватила меня за талию.
– Ты должен бежать, – зашептал мне Беокка.
– Куда?
– От язычников! Приходи в нашу часть города, мы тебя спрячем.
– Кто это? – спросила меня Брида по-датски.
– Священник, который когда-то служил у моего отца, – пояснил я.
– Уродливый, правда?
– Ты должен прийти, – прошипел Беокка. – Ты нам нужен!
– Нужен?
Он наклонился еще ниже.
– В Нортумбрии неспокойно, Утред. Должно быть, ты слышал, что случилось. – Он перекрестился. – Сколько монахов и монахинь убито! Их безжалостно перерезали! Ужас, Утред, но Бог не простит такого святотатства. В Нортумбрии будет восстание, его готовит Альфред. Если мы скажем, что Утред Беббанбургский на нашей стороне, мы победим!
Я сомневался, что это хоть как-то поможет. Мне было пятнадцать, вряд ли я сумел бы вдохновить людей и убедить их отправиться в гибельный поход на датские крепости.
– Она не датчанка, – сказал я Беокке: священник наверняка не стал бы всего этого говорить, если бы знал, что Брида понимает по-английски. – Она из Восточной Англии.
– Из Восточной Англии?
Беокка уставился на Бриду.
Я кивнул и, поддавшись искушению, соврал:
– Она племянница короля Эдмунда.
Брида захихикала и пробежала пальцами по моему телу, стараясь заставить меня засмеяться.
Беокка снова перекрестился.
– Бедняга! Мученик! Несчастная девочка!
Он нахмурился.
– Но… – начал он и осекся, явно не в силах понять, почему злобные датчане позволяют своим пленникам резвиться нагишом в горячей воде. Потом закрыл глаза, потому что увидел, где задержалась рука Бриды.
– Мы должны вытащить вас обоих отсюда, – проговорил он поспешно, – и отвезти туда, где вы могли бы изучить законы Господа.
– Я бы с радостью… – начал я, но Брида вцепилась в меня с такой силой, что я едва не заорал от боли.
– Мы стоим на юге отсюда, – сказал Беокка, – за рекой, на вершине холма. Приходи, Утред, мы тебя увезем. Приходите оба.
Разумеется, я никуда не пошел. Я рассказал обо всем Рагнару, который хохотал над моей выдумкой, будто Брида племянница Эдмунда, а при вести о волнениях в Нортумбрии пожал плечами.
– Постоянно ходят слухи о каких-то восстаниях, – сказал он, – но все эти восстания заканчиваются одинаково.
– Он говорил очень уверенно, – заметил я.
– Это означает лишь то, что они отправили монахов баламутить народ. Сомневаюсь, что за ними кто-нибудь пойдет. И в любом случае, как только мы разберемся с Альфредом, отправимся назад. Поедем домой, а?
Но разобраться с Альфредом оказалось не так просто, как полагали Хальфдан с Рагнаром. Да, Альфред сам попросил о переговорах и хотел мира, потому что датские войска слишком глубоко вторглись на земли Уэссекса, но он не собирался сдаваться, не то что Бургред в Мерсии. Когда Хальфдан предложил оставить Альфреда правителем при условии, что датчане займут главные англосаксонские крепости, король пригрозил прервать переговоры и снова приступить к военным действиям.
– Вы меня оскорбляете, – сказал он спокойно. – Если вы хотите занять крепости, приходите и возьмите.
– Так и будет, – пригрозил Хальфдан, но Альфред просто пожал плечами, словно приглашая датчан попробовать.
Хальфдан знал, как и все датчане, что эту войну уже не выиграть. Мы действительно хорошо поживились в Уэссексе: захватили много ценностей, перебили много народу, взяли пленных, сожгли мельницы, дома и церкви, но какой ценой! Многие наши лучшие воины погибли или получили такие ранения, что теперь им оставалось до конца дней жить за счет своих ярлов. Нам не удалось взять ни одной крепости, значит, когда придет зима, нам придется возвращаться в Лунден или в Мерсию.
Но если датчане были измотаны войной, то и у англичан дело обстояло ничуть не лучше. Они тоже потеряли многих отличных воинов, лишились богатств, и Альфред волновался, как бы давние враги, бритты, побежденные его предками, не хлынули из своих крепостей в Уэльсе и Корнуолуме. Но Альфред ничем не выдавал своих страхов и не поддавался на угрозы Хальфдана, хотя понимал, что некоторые из этих угроз могут осуществиться. Торг длился целую неделю, и я изумлялся упрямству Альфреда.
Внешне он не впечатлял – хилый, с вытянутым зеленоватым лицом, но первое впечатление было обманчиво. Он ни разу не улыбнулся, говоря с Хальфданом, не сводя умных карих глаз с лица врага, и ни разу не повысил голоса, даже когда датчане принимались на него орать.
– Все, чего мы хотим, – повторял он снова и снова, – это мира. Он нужен и вам, и мой долг дать мир своей стране. Значит, вам придется уйти.
Его священники, в том числе Беокка, записывали каждое его слово, заполняя драгоценные листы пергамента бесконечными рядами букв. Должно быть, они собрали чернила со всего Уэссекса, чтобы записать эти переговоры, но я сомневаюсь, что кто-нибудь когда-нибудь прочитал все их записи.
Переговоры длились не весь день. Альфред настоял, чтобы они начинались только после того, как он посетит церковь, и делал перерыв в полдень на очередную молитву, а заканчивал дела до захода солнца, чтобы снова вернуться в храм. Как он молился! Но в своем терпеливом торге король не делал уступок, и в итоге Хальфдан согласился оставить Уэссекс – если ему выплатят шесть тысяч серебряных монет.
Не желая рисковать этим выкупом, Хальфдан заявил, что пока останется в Редингуме, куда Альфред должен будет ежедневно присылать три повозки сена и пять возов ржи. Когда же серебро будет выплачено, пообещал Хальфдан, корабли вернутся в Темез и Уэссекс освободится от язычников. Альфред не соглашался на пребывание датчан в Редингуме и требовал, чтобы они ушли к Лундену, но в конце концов, желая добиться мира, сказал, что датчане могут остаться.
Итак, мир был заключен, и каждая сторона принесла в этом самые торжественные клятвы.
Я не видел завершения переговоров, и Брида тоже. Мы присутствовали на них почти все дни – служили глазами Равну в большом римском зале, но, когда нам становилось скучно, вернее, когда Равну надоедало слушать наше нытье, уходили в купальню плавать. Я полюбил эту купальню.
Мы были в ней и в предпоследний день переговоров – вдвоем в большом гулком помещении. Мне нравилось стоять в том месте, где из дырки в камне била вода, нравилось, как она стекает по моим длинным волосам, и я как раз стоял под струей с закрытыми глазами, когда услышал крик Бриды. Я открыл глаза – и тут меня схватили за плечи сильные руки. Я был скользким от воды и вывернулся, но человек в кожаном плаще прыгнул в ванну и снова схватил меня, приказав молчать. Еще два человека, обойдя купальню, длинными шестами прижали Бриду к борту.
– Что вам… – начал я по-датски.
– Тише, мальчик, – ответил один из них.
Это был англосакс, а всего их было с дюжину. Они выудили нас, мокрых и голых, из воды, завернули в большие, дурно пахнущие плащи, захватили нашу одежду и потащили куда-то. Я начал звать на помощь и получил за это удар по голове, который мог бы свалить быка.
Нас перекинули через седла, некоторое время длилась скачка, и только на вершине большого холма, поднимающегося на юге от Батума, с нас сняли плащи. На холме нас встречал сияющий Беокка.
– Ты спасен, лорд! – сказал он мне. – Хвала Всемогущему Богу, ты спасен! И вы, моя госпожа, – прибавил он, обращаясь к Бриде.
Я молча таращился на него. Спасен? Скорее, похищен. Брида поглядела на меня, я – на нее, и она едва заметно покачала головой, словно говоря, что нам лучше молчать. Во всяком случае, я воспринял ее знак именно так и ничего не ответил Беокке, который велел нам одеться.
Раздеваясь, я сунул свой амулет и браслеты за пояс и теперь не стал их вынимать. Беокка потащил нас к ближайшей церкви, обычной деревянной лачуге с соломенной крышей, размером не больше свинарника, и там вознес благодарность Господу за наше благополучное прибытие. Затем привел нас в соседний с церковью большой зал, где представил жене Альфреда Эльсвит, которую сопровождали дюжина женщин, в том числе три монашки, и двадцать воинов в полном вооружении.
Эльсвит оказалась маленькой женщиной с мышино-серыми волосами, маленькими глазками, небольшим ртом и решительно выдвинутым подбородком. По подолу ее голубого платья с широкими рукавами серебряными нитками были вышиты ангелы, на шее висел тяжелый золотой крест. Рядом с ней в колыбели лежал младенец, и только потом, гораздо позже, я сообразил, что то была Этельфлэд; итак, увидев ее в первый раз, я даже не подозревал, что это она. Эльсвит приветствовала меня с сильным мерсийским акцентом, расспросила о родителях и сообщила, что мы с ней родня, поскольку ее отец, мерсийский олдермен Этельред, – кузен недавно почившего Этельвульфа, чье тело я видел под стенами Редингума.
– Теперь о тебе, – повернулась она к Бриде. – Отец Беокка сказал, ты племянница святого короля Эдмунда?
Брида молча кивнула.
– Но кто твои родители? – спросила Эльсвит, нахмурясь. – У Эдмунда не было братьев, а обе его сестры монахини.
– Хильд, – ответила Брида.
Я знал, что так звали ее тетку, которую она ненавидела.
– Хильд? – Эльсвит была озадачена, более того, у нее зародились подозрения. – Ни одну из сестер славного Эдмунда не звали Хильд.
– Я ему не племянница, – негромко призналась Брида.
– Ага.
Эльсвит подалась на стуле вперед, на ее треугольном личике отразилось удовлетворение, какое испытывают некоторые люди, уличая лжеца.
– Но меня учили называть его дядей, – к моему изумлению, продолжала Брида.
Мне показалось, что она ставит себя в весьма затруднительное положение, признаваясь во лжи, но оказалось, что она плетет новую ложь.
– Мою мать звали Хильд, у нее не было мужа, и она требовала, чтобы я называла короля Эдмунда дядей, – проговорила она тихо, испуганным голосом. – Ему это нравилось.
– Нравилось? – засопела Эльсвит. – Почему?
– Потому что, – сказала Брида, заливаясь румянцем.
Понятия не имею, как она сумела покраснеть, но она все-таки покраснела, потупила глаза, и вид у нее был такой, словно она вот-вот разразится слезами.
– Ага, – снова проговорила Эльсвит, догадываясь, на что намекает девчонка, и в свою очередь заливаясь румянцем. – Так он твой… – Она не договорила, не желая обвинять покойного, да еще и святого, короля Эдмунда в том, что он прижил незаконного ребенка от какой-то Хильд.
– Да, – сказала Брида и в самом деле залилась слезами. Я разглядывал закопченные балки большого зала, силясь не расхохотаться. – Он был так добр ко мне, – рыдала Брида, – а проклятые датчане его убили!
Эльсвит безоговорочно поверила Бриде. Люди обычно верят в худшие поступки других людей, и вот выяснилось, что почитаемый за святого король Эдмунд был тайным бабником. Это не умаляло его святости, но за его грехи придется теперь расплачиваться Бриде: Эльсвит тут же предложила отправить ее в какой-нибудь монастырь на юге Уэссекса. Пусть Брида и королевской крови, но она запятнана грехом, поэтому Эльсвит решила навечно посадить ее под замок.
– Да, – покорно согласилась Брида, а мне пришлось притвориться, будто я подавился дымом.
Затем Эльсвит подарила нам по распятию. У нее было приготовлено два распятия, оба из серебра, но, пошептавшись с монахиней, она заменила одно серебряное распятие на маленькое деревянное, которое и подарила Бриде. Я получил серебряное и тут же послушно повесил его на шею и поцеловал, к умилению Эльсвит. Брида поспешно повторила мой жест, но ни один ее поступок не мог теперь вызвать умиления жены Альфреда. Брида была незаконнорожденной преступницей.
Альфред с наступлением ночи вернулся из Батума, и мне пришлось сопровождать его в церковь, где начались бесконечные молитвы и славословия. От монотонного пения четырех монахов я едва не заснул, а когда все это наконец-то закончилось, меня пригласили сесть за стол вместе с Альфредом.
Беокка внушал мне, что это большая честь и лишь немногим выпадает счастье трапезничать с королем, но я с детства ел с датскими вождями, которым, кажется, было безразлично, кто с ними сидит, лишь бы он не плевал в кашу, так что приглашение меня не впечатлило. Я был голоден и мог бы съесть целого жареного быка, поэтому сгорал от нетерпения, пока мы церемонно омывали руки в поднесенных слугами тазиках с водой, а потом стояли рядом с высокими стульями и креслами, дожидаясь, когда же Альфред с Эльсвит выйдут к столу. Епископ вознес молитву, прося Господа благословить то, что мы собирались съесть, за это время еда остыла, а когда мы все-таки сели за стол, каким разочарованием оказался ужин!
Ни свинины, ни баранины, ни говядины – ничего, что понравилось бы мужчине, только творог, порей, яйца всмятку, хлеб, разбавленный эль и холодная похлебка из ячменя, вкусная, как лягушачья икра. Альфред весь обед повторял, как это прекрасно, но под конец признался, что его мучают ужасные боли в животе, а такая еда хоть как-то их уменьшает.
– Мясо причиняет королю страдания, – пояснил мне Беокка.
Он был одним из трех священников, удостоенных чести сидеть за длинным столом. Кроме того, там был беззубый епископ, который крошил хлеб в похлебку, два олдермена и, разумеется, Эльсвит, которая в основном и вела всю беседу. Она негодовала, что датчанам позволено остаться в Редингуме, но наконец Альфред признал, что у него не было выбора, что он просто сделал уступку ради восстановления мира, и на этом спор закончился. Эльсвит радовалась, что муж договорился об освобождении юных заложников, которых держали в армии Хальфдана. Альфред же упомянул о своих опасениях, как бы эти молодые люди не отбились от истинной церкви. Он глядел на меня, произнося это, но я не обратил на него внимания: меня больше интересовала одна из служанок, молодая девушка с копной темных кудрей, года на четыре-пять старше меня. Она была поразительно хороша, и я гадал, не та ли это девушка, которую Альфред приблизил, дабы благодарить Бога за возможность противиться искушению. Позже, гораздо позже, я выяснил, что это та самая девушка, по имени Меревенна, и тогда же я возблагодарил Бога, что не противился искушению. Но до этого мой рассказ дойдет еще не скоро, пока же я находился в распоряжении Альфреда или, скорее, Эльсвит.
– Утред должен научиться читать, – сказала она.
Не знаю, какое ей было дело, умею я читать или нет, но никто не стал с ней спорить.
– Аминь, – отозвался Беокка.
– Его могут учить монахи из Винбурнана, – предложила она.
– Прекрасная мысль, моя госпожа, – сказал Беокка, а беззубый епископ принялся кивать и пускать слюни в знак одобрения.
– Аббат Хевальд – усердный наставник, – заметила Эльсвит.
На самом деле аббат Хевальд был одним из тех болванов, которые скорее вколачивают знания в юношей, нежели преподают, но, без сомнения, именно это Эльсвит и подразумевала под усердием.
– Мне казалось, – проговорил Альфред, – что юный Утред хочет стать воином.
– В свое время, если Бог того пожелает, так и будет, – сказала Эльсвит, – но какая польза от воина, который не может прочесть слово Божье?
– Аминь, – вставил Беокка.
– Никакой пользы, – согласился Альфред.
Я подумал, что учить воина чтению так же полезно, как учить танцам пса, но ничего не сказал. Однако Альфред почувствовал мой скептицизм.
– Зачем воину нужно уметь читать, Утред? – спросил он.
– Всем нужно уметь читать, – с готовностью ответил я, за что Беокка одарил меня улыбкой.
– Воин, умеющий читать, – терпеливо объяснил Альфред, – это воин, который сможет прочесть приказ, сможет узнать волю своего короля. Предположим, ты в Нортумбрии, Утред, а я в Уэссексе, как же ты узнаешь, чего я хочу?
От подобного предположения захватывало дух, хотя я был слишком юн, чтобы понять все до конца. Если я в Нортумбрии, а он в Уэссексе, тогда мне нет никакого дела до его желаний, – но, конечно же, Альфред уже рассчитал все наперед, далеко наперед. Он говорил о том времени, когда появится единое английское королевство с одним английским королем. Я просто уставился на него, разинув рот, а он мне улыбнулся.
– Поэтому поезжай в Винбурнан, молодой человек, – сказал он, – и чем раньше ты там окажешься, тем будет лучше.
– В самом деле? – Эльсвит не знала о причинах спешки и тут же что-то заподозрила.
– Датчане, моя дорогая, – пояснил Альфред, – будут искать обоих детей и, если узнают, где они, потребуют вернуть.
– Но всех заложников все равно освободят, – возразила Эльсвит, – ты же сам сказал.
– А разве Утред заложник? – вкрадчиво спросил Альфред, глядя на меня. – Или над ним нависла угроза превращения в датчанина?
Его вопросы повисли в воздухе, я даже не попытался ответить.
– Мы должны сделать из тебя настоящего англичанина, – сказал Альфред, – поэтому утром ты поедешь на юг. И девочка тоже.
– В девчонке нет проку, – решительно заявила Эльсвит, отправившая Бриду на кухню есть вместе с рабами.
– Если датчане узнают, что она незаконная дочь Эдмунда, – заметил один из олдерменов, – они воспользуются ею, чтобы очернить память короля.
– Она ничего им не сказала, – вставил я, – она знала, что датчане станут издеваться над королем.
– Значит, в ней есть и что-то хорошее, – нехотя признала Эльсвит и отважилась на яйцо всмятку. – Но что ты станешь делать, – обратилась она к мужу, – если датчане обвинят тебя в похищении детей?
– Солгу, разумеется, – ответил Альфред.
Эльсвит захлопала глазками, но епископ забормотал, что ложь эта будет угодна Богу, а значит, простительна.
Я не собирался ехать в Винбурнан. Не потому, что мне захотелось остаться датчанином, дело было во Вздохе Змея. Я полюбил меч, а он остался у Рагнара, и я хотел вернуть оружие до того, как судьба моя свернет на избранную пряхами дорогу. И конечно, я не имел желания менять жизнь с Рагнаром на сомнительные радости монастыря. Брида, насколько я знал, хотела вернуться к датчанам, и благодаря вполне оправданной поспешности, с какой Альфред отправил нас из Батума, мы получили такую возможность.
Нас отослали на следующее же утро, еще до рассвета. Мы ехали по холмам в сопровождении дюжины воинов, которым поручили доставить двух детей в центральную часть Уэссекса. Мне дали лошадь, Бриде – мула; на молодого священника по имени Виллибальд официально возложили обязанность доставить Бриду в монастырь, а меня – к аббату Хевальду. Отец Виллибальд был приятным человеком, улыбчивым и добродушным. Он умел подражать птичьим голосам и смешил нас, разыгрывая ссору дрозда с жаворонком или заставляя угадывать, какую птицу он сейчас изображает. Развлекаясь таким образом и разгадывая в придачу всякие безобидные загадки, мы добрались до поселения среди густых лесов высоко над медленно текущей рекой. Воины настояли на том, чтобы сделать тут привал, сказав, что лошадям необходим отдых.
– На самом деле им самим необходим эль, – шепнул нам с Бридой Виллибальд и понимающе пожал плечами.
День выдался теплый. Лошади паслись за стеной господского дома, воины получили свое пиво, хлеб и сыр и уселись в кружок поболтать и поиграть в дротики. Мы остались на попечении Виллибальда, но молодой священник прислонился к полуразвалившемуся стогу сена и заснул на солнцепеке. Я поглядел на Бриду, она поглядела на меня – все было просто. Мы прокрались вдоль стены, обогнули невероятных размеров навозную кучу, прошмыгнули между свиньями, пасшимися в поле, прорвались через живую изгородь и оказались в лесу, где нас охватил приступ безудержного смеха.
– Мать заставляла меня называть его дядей, – робким голоском произнесла Брида, – проклятые датчане убили его…
Нам обоим казалось – это самое смешное, что мы слышали в жизни, но потом мы взяли себя в руки и спешно двинулись на север.
Прошло много времени, прежде чем воины нас хватились и привели охотничьих псов из дома, где покупали эль. К тому времени мы уже успели перейти ручей, еще раз сменить направление, найти возвышенность и затаиться. Они нас не нашли, хотя весь оставшийся день мы слышали, как в долине лают собаки. Должно быть, воины обшаривали берег реки, а мы были высоко на холме и в безопасности.
Они искали два дня, так и не приблизившись к нашему укрытию, а на третий день мы увидели на дороге под холмом скачущую на юг кавалькаду Альфреда. Переговоры в Батуме завершились, значит датчане возвращались в Редингум, а мы оба понятия не имели, как туда добраться. Но мы знали, что Батум лежит на западе от Редингума, а еще знали, что нам нужна река Темез. Оставалось всего две задачи: чем прокормиться и как не попасться.
То было счастливое время. Мы воровали молоко, доя коров и коз. Оружия у нас не было, но мы сделали дубины из веток и спугнули какого-то бедолагу, который старательно копал канаву. У него с собой был хлеб и гороховый пудинг, и мы украли эту еду. Еще мы ловили рыбу руками, как меня научила Брида, и жили в лесу. Я снова надел на шею амулет Тора. Брида выкинула свое деревянное распятие, но я свое сохранил, ведь оно было дорогим.
Через несколько дней мы стали совершать переходы по ночам. Сначала мы оба боялись, ведь по ночам из своих тайных укрытий выходят скедугенганы, но мы хорошо приноровились идти в темноте. Мы обходили фермы, ориентируясь по звездам, и научились двигаться бесшумно, как тени. Однажды ночью к нам приблизилось что-то большое и сопящее: мы слышали, как оно возится, роет землю, и оба заколотили дубинами по куче листьев и заорали. Это «что-то» сбежало. Кабан? Возможно. Или же один из бесформенных, безымянных скедугенганов, насылающих кошмары.
Нам пришлось перейти ряд голых холмов, где мы сумели украсть ягненка так ловко, что пастушьи собаки нас не почуяли. Отойдя от холмов на север, мы разожгли костер и зажарили мясо, а на следующую ночь вышли к текущей между деревьями реке. Мы не знали, что это за река, но она была широкой, а неподалеку находилось поселение, в котором мы заметили небольшую круглую лодку, сделанную из гнутых ивовых прутьев и обтянутую козлиной кожей. В ту же ночь мы украли лодку, и нас понесло течением вниз, на восток, мимо селений, под мостами.
Хотя мы этого не знали, но река и была Темезом, поэтому мы благополучно добрались до Редингума.

* * *

Рорик умер. Он болел очень долго, и бывали времена, когда казалось, что он выздоравливает… Но неизвестная хворь унесла его в одночасье, и мы с Бридой оказались в Редингуме как раз в день его похорон. Рагнар, весь в слезах, стоял у погребального костра и глядел, как пламя пожирает его сына. В костер положили меч, уздечку, амулет в виде молота и маленький кораблик, и, когда все было кончено, расплавленный металл вместе с пеплом поместили в большой горшок, который Рагнар закопал недалеко от Темеза.
– Теперь ты – мой второй сын, – сказал он мне тем же вечером. И тут вспомнил о Бриде: – А ты – моя дочь.
Он обнял нас обоих, а после напился. На следующее утро он все порывался ехать бить англосаксов, но его удержали Равн с Хальфданом.
Перемирие осталось в силе. Нас с Бридой не было чуть больше трех недель, и в Редингум тем временем начали привозить первое серебро, сено и зерно. Кажется, Альфред держал слово.
А Рагнар стал заложником своего горя.
– Как я скажу Сигрид? – вопрошал он.
– Плохо, когда у мужчины только один сын, – сказал мне Равн, – почти так же плохо, как ни одного. У меня было три сына, и только Рагнар остался в живых. И у него остался только один сын.
Рагнар Младший по-прежнему находился в Ирландии.
– У него может родиться еще один сын, – сказала Брида.
– Только не от Сигрид, – ответил Равн, – хотя он может взять вторую жену. Иногда так и поступают.
Рагнар отдал мне Вздох Змея и подарил еще один браслет. Он подарил браслет и Бриде и немного утешился, выслушав историю нашего побега. Нам пришлось пересказать ее Хальфдану, а потом Гутруму Невезучему, который не спускал с нас недоброго взгляда, пока мы описывали трапезу с Альфредом и рассказывали о желании короля выучить меня грамоте. Даже охваченный горем Рагнар хохотал, когда Брида рассказывала, как выдала себя за незаконнорожденную дочь Эдмунда.
– Эта королева Эльсвит, – спросил Хальфдан, – какая она из себя?
– Не королева, – поправил я, – у англосаксов не бывает королев.
Об этом мне рассказал Беокка.
– Она просто жена короля.
– Она куница, прикидывающаяся дроздом, – сказала Брида.
– Красивая? – поинтересовался Гутрум.
– Узкая мордочка, – сказала Брида, – свинячьи глазки и поджатые губы.
– Тогда у короля в жизни мало радости, – заметил Хальфдан. – Почему же он женился на ней?
– Потому что она из Мерсии, – пояснил Равн, – а Альфреду нужно, чтобы Мерсия была на его стороне.
– Мерсия принадлежит нам! – прорычал Хальфдан.
– Но Альфред хочет ее отобрать, – проговорил Равн, – и нам следовало бы послать корабли с дарами к бриттам. Если они атакуют из Уэльса и Корнуолума, королю придется разделить свою армию.
Он зря это сказал, потому что Хальфдан до сих пор переживал, вспоминая о том, как сам разделил армию у холма Эска, и сейчас просто хмуро уставился в свое пиво. Насколько я знаю, он так и не послал даров бриттам, хотя идея была неплохая. Но он слишком терзался из-за своего поражения в Уэссексе, к тому же ходили слухи о волнениях и в Нортумбрии, и в Мерсии. Датчане так быстро захватили такую огромную часть Англии, что у них не хватало сил удерживать крепости по всей стране, поэтому недовольство разгоралось, как пожар на торфянике. Подавить волнения было несложно, но, пущенные на самотек, они ширились и становились опасными. Хальфдан сказал, что пришло время затоптать очаги бунта и повергнуть завоеванную Англию в ужас и уныние; а когда Нортумбрия, а затем Мерсия и Восточная Англия успокоятся, можно будет снова пойти на Уэссекс.
Прибыло последнее обещанное Альфредом серебро, датчане отпустили юных заложников, включая мерсийских близнецов, и вернулись в Лунден. Рагнар выкопал горшок с останками младшего сына и перенес на «Летучий змей».
– Отвезу его домой, – сказал он, – похороню среди своих.
В тот год мы не смогли уйти на север. Уже наступила осень, когда мы добрались до Лундена, и пришлось пережидать зиму. Только весной три корабля Рагнара вышли из Темеза и двинулись на север.
Мне тогда почти исполнилось шестнадцать, я рос быстро и был на голову выше большинства мужчин.
Рагнар приставил меня к рулевому веслу. Он научил меня вести судно, научил предчувствовать удар волны и порывы ветра, научил вовремя убирать весло, не дав кораблю сменить курс. Я научился легко прикасаться к веслу, хотя сперва корабль пьяно болтался, когда я слишком сильно налегал на кормило. Со временем я стал понимать желания судна, полюбил идущую из глубины дрожь, с которой стройный драккар набирал полную скорость.
– Я сделаю тебя вторым сыном, – сказал Рагнар по дороге домой.
Я не знал, что ответить.
– Я всегда буду больше любить моего первенца, – продолжал он, имея в виду Рагнара Младшего, – но ты все равно будешь мне сыном.
– Мне бы этого хотелось, – неловко произнес я, глядя на далекий берег, вдоль которого рассыпались коричневатые пятнышки парусов – то были рыбачьи лодки с наших кораблей. – Это большая честь, – добавил я.
– Утред Рагнарсон, – попробовал Рагнар на вкус сочетание имен.
Должно быть, ему понравилось – он улыбнулся, но потом снова вспомнил о Рорике, и на его глаза навернулись слезы. Рагнар уставился на пустынное море на востоке.
В ту ночь мы сделали стоянку в устье Хамбера.
А спустя два дня вернулись в Эофервик.

* * *

Королевский замок отремонтировали, и теперь на высоких окнах были новые ставни, а крышу покрывала свежая золотистая солома. Старые стены римской кладки выскоблили, выковыряв лишайник из швов между камнями. Перед воротами стояли стражники и, когда Рагнар захотел войти, коротко велели подождать. Я подумал, сейчас он примется махать мечом, но не успел он впасть в неистовство, как появился Кьяртан.
– Лорд Рагнар, – кисло приветствовал он.
– С каких это пор датчане ждут под воротами? – спросил Рагнар.
– С тех пор, как я так приказал, – вызывающе ответил Кьяртан.
Он выглядел так же солидно, как замок. На Кьяртане был плащ на темном медвежьем меху, высокие сапоги, кольчужная рубаха и красный кожаный ремень, а на руках – почти столько же браслетов, сколько у Рагнара.
– Никто не может войти без моего разрешения, – продолжал Кьяртан, – но, разумеется, ярлу Рагнару здесь рады.
Он отошел в сторону, чтобы дать Рагнару, мне и троим воинам пройти в большой зал, где пять лет назад мой дядя пытался меня выкупить.
– Вижу, английский щенок все еще при тебе, – сказал Кьяртан, посмотрев на меня.
– Конечно видишь, раз у тебя есть глаза, – небрежно ответил Рагнар. – Король здесь?
– Он дает аудиенции только тем, кто заранее договорился о встрече, – сказал Кьяртан.
Рагнар вздохнул и развернулся к своему бывшему рулевому.
– Ну что ты кусаешься, как вошь? – сказал он. – Если хочешь, Кьяртан, можем разложить ореховые прутья и поговорить как мужчина с мужчиной. А если не хочешь, приведи сюда короля, потому что я собираюсь расспросить его кое о чем.
Кьяртан насупился, но решил, что биться с Рагнаром в ограниченном ореховыми ветками пространстве не стоит, поэтому вразвалку побрел в задние комнаты. Он заставил нас ждать довольно долго, но король Эгберт все-таки вышел в сопровождении шести стражников, среди которых был одноглазый Свен, казавшийся почти таким же преуспевающим, как отец, – огромный, как Кьяртан, почти такой же высокий, как я, с широкой грудью и мощными руками.
Эгберт заметно волновался, но изо всех сил старался держаться величественно. Рагнар поклонился ему и сказал, что до нас дошли слухи о волнениях в Нортумбрии и что Хальфдан отправил Рагнара на север пресечь беспорядки.
– Никаких волнений здесь нет, – ответил Эгберт, но таким испуганным голосом, будто готовился напустить в штаны.
– Беспорядки были в холмах, в глубине страны, – сообщил Кьяртан, – но с ними покончено.
Он провел рукой по мечу, показывая, как именно покончено.
Рагнар продолжал расспросы, но ничего толком не узнал. Несколько человек поднялись против датчан и устраивали засады на дорогах, ведущих к западному побережью, но разбойников выследили и перебили – вот и все, что рассказал Кьяртан.
– В Нортумбрии спокойно, – завершил он, – так что можете вернуться к Хальфдану и снова покорять Уэссекс.
Рагнар пропустил мимо ушей последнюю колкость.
– Я отправлюсь домой, – сказал он, – похороню сына и буду жить-поживать.
Свен держал руку на эфесе меча, недобро глядя на меня единственным глазом, но, несмотря на его явную враждебность по отношению ко мне и враждебность Кьяртана по отношению к Рагнару, было видно, что здесь все в порядке, поэтому мы ушли.
Суда вытащили на берег, серебро, привезенное из Редингума, разделили между командами, а потом мы вернулись домой с останками Рорика.
Сигрид, узнав новость, завыла. Она рвала на себе одежду и волосы и кричала, другие женщины присоединились к ее плачу. На вершину ближайшего холма двинулась процессия, и там погребли горшок с останками Рорика. После похорон Рагнар остался стоять на вершине, глядя на холмы, на плывущие по небу белые облака.
Остаток года мы провели дома. Нужно было сеять, косить, жать и молоть. Мы делали сыры и сбивали масло. Купцы и путешественники привозили новости, но из Уэссекса ничего не было слышно. Там все еще правил Альфред, все еще длилось перемирие, и королевство продолжало существовать – последнее королевство Англии. Иногда Рагнар заговаривал о том, чтобы туда вернуться и добыть мечом еще больше богатств, но, кажется, боевой задор оставил его тем летом. Он отправил весточку в Ирландию, предлагая старшему сыну вернуться домой, но не было уверенности, что сообщение дойдет до Рагнара Младшего. В тот год он так и не приехал. А еще Рагнар задумывался о судьбе дочери Тайры.
– Отец говорит, что мне пора замуж, – сказала она, когда мы вместе сбивали масло.
– Тебе? – Я засмеялся.
– Мне почти четырнадцать! – возмутилась она.
– Верно. И кто же станет твоим мужем?
Она пожала плечами.
– Маме нравится Анвенд.
Анвенд был в дружине Рагнара – молодой человек, немногим старше меня, сильный и жизнерадостный. Рагнару хотелось, чтобы Тайра вышла замуж за одного из сыновей Уббы, но тогда ей пришлось бы уехать, а Сигрид была ненавистна сама мысль об этом. Поэтому Рагнар мало-помалу принял сторону жены. Мне тоже нравился Анвенд, мне казалось, он будет хорошим мужем для Тайры, которая стала еще красивее. У нее были длинные золотистые волосы, широко поставленные глаза, прямой нос, гладкая кожа, а ее смех звенел серебристым колокольчиком.
– Мама говорит, у меня должно быть много сыновей, – добавила она.
– Надеюсь, так и будет.
– Но дочку я тоже хочу, – сказала она, с трудом вращая мешалку: масло густело, и работать становилось все труднее. – Мама говорит, Бриде тоже пора замуж.
– У Бриды может оказаться другое мнение на этот счет, – сказал я.
– Она хочет замуж за тебя, – сообщила Тайра.
Я засмеялся. Я считал Бриду другом, самым близким другом, но если мы спали вместе, когда Сигрид не видела, это еще не означало, что я хочу жениться. Я вообще не хотел жениться, я думал только о мечах, щитах и сражениях, а Брида занималась своими травами.
Она была похожа на кошку. Она незаметно приходила и уходила, она знала о травах и их применении все, чему научила ее Сигрид. Вьюнок – слабительное, льнянка – от нарывов, ноготки отгоняют эльфов от ведер с молоком, песчанка – от кашля, кукурузные рыльца – от простуды. Она выучила заклинания, о которых мне не рассказывала, особенные женские, и говорила, что, если молча сидеть в ночи, тихо, почти не дыша, придут духи. Равн научил ее спать с богами, для этого требовалось выпить эля с размешанными в нем толчеными красными грибами. После этого она болела, потому что делала напиток слишком крепким, но остановиться не могла. Она начала сочинять песни о птицах и животных, и Равн сказал, что она настоящий скальд. Иногда, когда мы жгли уголь, она декламировала мне эти песни мягким ритмичным голосом. Еще она завела собаку, которая следовала за ней повсюду. Пса она нашла в Лундене перед нашим возвращением домой, черно-белого, умного, как сама Брида, и назвала его Нихтгенга – то есть «бродящий в ночи», или «домовой». Пес обычно сидел вместе с нами перед угольной кучей и, клянусь, слушал ее песни. Брида делала дудочки и наигрывала на них печальные мелодии, а Нихтгенга смотрел на нее большими грустными глазами, пока музыка не пробирала его, тогда он задирал морду и принимался выть. Мы оба хохотали, а Нихтгенга обижался, и Бриде приходилось гладить его, чтобы он снова повеселел.
Мы совсем забыли о войне, но в самый разгар лета, когда над холмами стояло жаркое марево, прибыл нежданный гость. В нашу долину прискакал ярл Гутрум Невезучий с двумя десятками черных всадников. Ярл почтительно поклонился Сигрид, которая упрекнула его, что он не предупредил о приезде.
– Я приготовила бы пир, – сказала она.
– Я привез с собой угощение. – Гутрум указал на навьюченных лошадей. – Незачем опустошать ваши запасы.
Он прибыл из далекого Лундена, чтобы переговорить с Рагнаром и Равном. Рагнар пригласил меня посидеть с ними, потому что, как он сказал, я знаю об Уэссексе больше многих других, а Гутрум хотел говорить именно об Уэссексе. Боюсь, от меня было мало пользы. Я описал Альфреда и его болезнь, предупредил Гутрума, что, хоть англосаксонский король и неказист с виду, он, без сомнения, мудр. При этих словах Гутрум передернул плечами.
– На всякую мудрость найдется другая, – заявил он угрюмо. – Мудрость не выигрывает битвы.
– Зато глупость проигрывает их, – вставил Равн. – Помнишь поделенную надвое армию под Эббандуной?
Гутрум разозлился, но решил не спорить, а вместо этого спросил мнения Рагнара, как победить англосаксов, и заручился его обещанием, что тот приведет свою дружину в Лунден на следующий год.
– Если война будет в следующем году, – мрачно сказал Гутрум и почесал шею – позолоченное ребро его матери подпрыгнуло в его волосах, – у нас может не хватить народу.
– Значит, через год, – сказал Рагнар.
– Или еще через год, – добавил Гутрум и нахмурился. – Но как нам покончить с этими жалкими отродьями?
– Разделить их армию, – сказал Рагнар, – иначе они всегда будут превосходить нас числом.
– Всегда? Превосходить числом? – Гутрума озадачили эти слова.
– Когда мы сражались здесь, – пояснил Рагнар, – некоторые нортумбрийцы решили не драться с нами и бежали в Мерсию. Когда мы сражались в Мерсии и Восточной Англии, происходило то же самое: люди бежали от нас, ища спасения в Уэссексе. Но когда мы пришли в Уэссекс, им некуда стало бежать. У них больше не осталось укрытия. Поэтому они вынуждены биться – все они. В Уэссексе враг оказался загнанным в угол.
– А загнанный в угол враг, – вставил Равн, – опасен.
– Разделить их, – задумчиво повторил Гутрум, опять не обратив внимания на слова Равна.
– Корабли на южном побережье, – предложил Рагнар, – армия на Темезе и бритты из Брюхейнога, Гливисинга и Гуэнта.
Брюхейног, Гливисинг и Гуэнт были королевствами Южного Уэльса, откуда бритты совершали набеги на западные границы Мерсии.
– Три удара, – продолжал Рагнар. – Альфреду придется отражать все три, и ему это не удастся.
– А ты придешь? – спросил Гутрум.
– Я дал слово, – ответил Рагнар.
Разговор перешел на то, что видел Гутрум по пути сюда. Конечно, Гутрум был пессимист и во всем видел худшее, но Англия просто приводила его в отчаяние. Он сказал, что в Мерсии волнения, что в Восточной Англии неспокойно и что поговаривают, будто король Эгберт в Эофервике готовит восстание.
– Эгберт! – Рагнар изумился. – Да он даже пьяного не уговорит помочиться!
– Так мне сказали, – продолжал Гутрум, – может, это неправда. Мне сказал человек по имени Кьяртан.
– Тогда, скорее всего, это неправда.
– Наверняка неправда, – подтвердил Равн.
– Он мне показался неплохим человеком, – сказал Гутрум.
Он явно не знал истории с Кьяртаном, и Рагнар не стал ему рассказывать. Разговор забылся, как только Гутрум уехал.
Но Гутрум оказался прав. В Эофервике зрел заговор, хотя я сомневаюсь, что затеял его Эгберт. Это Кьяртан начал распускать слухи, будто Эгберт готовит восстание, и слухи так широко разошлись и репутация короля была настолько подпорчена, что однажды ночью Эгберт, опасаясь за свою жизнь, сумел усыпить бдительность стражи и сбежать с дюжиной соратников на юг. Его приютил король Бургред из Мерсии: хотя страна Бургреда и была завоевана датчанами, он сумел сохранить собственную гвардию, и этого было достаточно, чтобы защитить гостя.
Риксиг из Дунхолма, отдавший Рагнару захваченных монахов, был провозглашен королем Нортумбрии и наградил Кьяртана, позволив ему самому проверить все места, где могли скрываться мятежники, союзники Эгберта. Разумеется, никаких мятежников не оказалось, но Кьяртан все равно их «нашел». Он разгромил несколько оставшихся монастырей Нортумбрии, еще больше разбогател и сделался сборщиком налогов и главным советником Риксига.
Все эти события прошли мимо нас. Мы отпраздновали сбор урожая, и было объявлено, что на Йоль состоится свадьба Тайры и Анвенда. Рагнар попросил кузнеца Элдвульфа сделать для Анвенда меч, такой же, как Вздох Змея, и Элдвульф пообещал. Заодно он решил выковать для меня короткий меч, которым Токи советовал сражаться в клине; кузнец заставил меня самого бить молотом по скрученным железным прутам.
Всю осень мы трудились, и наконец Элдвульф выковал меч для Анвенда, а я с помощью кузнеца сделал себе тесак и назвал оружие Осиным Жалом. Этот короткий клинок мне не терпелось испытать на враге, и Элдвульф расценил мое нетерпение как глупость.
– Враги сами приходят в твою жизнь, – сказал он, – незачем их искать.
Свой первый щит я сделал в начале зимы: вырезал из липы, выковал большой умбон со штырем, который вставил в отверстие в дереве, покрасил щит черной краской и сделал металлическую окантовку. Щит получился очень тяжелым; потом я понял, как делать их более легкими, но в ту осень я не расставался с этим щитом, мечом и тесаком, привыкая к их весу, повторяя удары, выпады и мечтая.
Я ждал своего первого клина с тревогой и с нетерпением, потому что ни один мужчина не может считать себя воином, пока не сразится в клине, и ни один мужчина не считается настоящим воином, пока не сразится в передних рядах клина. Это было гибельное место, ужасное место, но, как последний дурак, я о нем мечтал.
Еще мы готовились к войне. Рагнар обещал Гутруму поддержку, поэтому мы с Бридой жгли еще больше угля, Элдвульф ковал наконечники для копий, топоры и ножи, а Сигрид радостно готовилась к свадьбе Тайры. В начале зимы состоялось сватовство: Анвенд в своей лучшей, старательно заштопанной одежде пришел к нам с шестью друзьями и робко попросил у Рагнара в жены его дочь Тайру. Все знали, кто станет ее мужем, но важно было соблюсти обычай. Тайра сидела между матерью и отцом, пока Анвенд обещал Рагнару, что будет любить, холить и защищать жену. Затем Анвенд предложил выкуп – двадцать монет серебром. Это была слишком большая цена, но, полагаю, она означала, что парень и в самом деле любит Тайру.
– Сойдемся на десяти, Анвенд, – сказал Рагнар со своей обычной щедростью, – а на остальные купишь новый плащ.
– Двадцать – в самый раз, – твердо проговорила Сигрид, потому что выкуп за невесту, хоть и отданный Рагнару, должен был после свадьбы перейти в собственность Тайры.
– Тогда пусть Тайра подарит тебе новый плащ, – сказал Рагнар, забирая деньги.
Потом он обнял Анвенда, и начался пир. После смерти Рорика Рагнар еще никогда не был таким счастливым. Тайра наблюдала за танцами и порой заливалась румянцем, встречаясь взглядом с Анвендом. Шести друзьям Анвенда (все они состояли в дружине Рагнара) полагалось находиться рядом с другом и на свадьбе, а после проводить Анвенда с Тайрой к брачному ложу: только когда они объявят, что Тайра стала ему женой, брак будет считаться свершенным.
Однако все это отложили до Йоля. Тогда Тайра выйдет замуж, состоится пир, зима пойдет на убыль, и мы отправимся в поход. Иными словами, мы думали, что мир всегда будет вертеться так, как раньше.
Но у подножия древа жизни Иггдрасиль над нами потешались три пряхи.

* * *

Я много раз видел, как празднуют Рождество при англосаксонском дворе. Рождество – это религиозный Йоль; англосаксы умудрились испортить зимний праздник поющими монахами, бормочущими священниками и чудовищно долгими церемониями. Йоль должен быть праздником, радостью, гореть теплым огоньком посреди холодной зимы; это время для того, чтобы вкусно поесть, ведь известно: впереди будет пост, когда запасы подойдут к концу, а льды скуют землю. Это время для того, чтобы веселиться и напиваться, чтобы вести себя легкомысленно и просыпаться наутро, гадая, полегчает ли тебе когда-нибудь. А англосаксы отдали праздник на откуп священникам, которые сделали его веселым, как похороны.
Я никогда не мог понять, отчего люди считают, будто религия имеет отношение к зимнему празднику. Хотя, конечно, датчане поминали в это время своих богов, приносили им жертвы, но еще они верили, что Один, Тор и все остальные дружно празднуют у себя в Асгарде и у них нет желания портить праздничные дни в Мидгарде – нашем мире. Это казалось разумным, но я выяснил, что большинство христиан опасаются веселья, а Йоль, по их мнению, слишком уж веселый. Некоторые в Уэссексе знали, как нужно праздновать Йоль, и я всегда старался отпраздновать его как следует, но если Альфред оказывался рядом, можно было не сомневаться: придется поститься, молиться и каяться все двенадцать дней Рождества.
Я рассказываю все это к тому, что Йоль и свадьба Тайры должны были стать самым большим праздником на памяти датчан. В ожидании его мы работали не покладая рук. На зиму было оставлено больше скота, чем обычно, и животных зарезали прямо перед праздником, чтобы не солить мясо. Мы выкопали огромные ямы, в которых собирались готовить свинину и говядину на гигантских решетках, сделанных Элдвульфом. Кузнец ворчал, что из-за этих кухонных приспособлений ему приходится отвлекаться от настоящей работы, но на самом деле был доволен, потому что любил хорошо поесть. Кроме свинины и говядины, на пиру собирались подавать селедку, лососину, баранину, щук, свежие хлебы, сыр, эль, мед и, самое главное, колбасу: бараньи кишки, наполненные кровью, ливером, овсом, хреном, диким чесноком и ягодами можжевельника. Я обожал эти колбасы и люблю до сих пор: с хрустящей корочкой, брызжущие теплой кровью, стоит впиться в них зубами. Помню, как кривился Альфред, когда я ел при нем такую колбасу и кровавый сок стекал по моей бороде. Сам он в то время угощался разваренным пореем.
Мы собирались устраивать игры и состязания. Озеро в центре долины замерзло, и я был зачарован тем, как датчане, привязав к башмакам кости, скользили по льду. Это развлечение продолжалось до тех пор, пока лед не проломился и один из парней не утонул, но Рагнар пообещал, что озеро как следует замерзнет после Йоля, так что я собирался тоже научиться скользить по льду. А пока мы с Бридой по-прежнему жгли уголь для Элдвульфа, который решил сковать Рагнару меч, лучший из всех когда-либо сделанных кузнецом мечей.
Нам с Бридой было поручено превратить две телеги ясеневых поленьев в самое лучшее топливо, и мы собирались разворошить кучу за день до праздника. Но она оказалась больше всех, что мы жгли до сих пор, и никак не остывала, – а если разворошить кучу раньше времени, пламя снова вспыхнет с ужасной силой и сожжет почти готовый уголь дотла. Поэтому мы проверили, хорошо ли заткнуты все отверстия, и решили, что успеем завершить работу утром в Йоль, перед началом праздника.
Большинство воинов Рагнара со своими семьями уже собрались в большом зале и спали там, где нашлось место, в ожидании первой праздничной трапезы и игр на лугу перед свадебной церемонией. Но мы с Бридой провели ночь рядом с угольной кучей, опасаясь, что какой-нибудь зверь разроет дерн и пламя разгорится. У меня с собой были Вздох Змея и Осиное Жало, потому что я с ними не расставался, а Брида взяла с собой Нихтгенгу, потому что никуда не ходила без него. Мы оба надели шубы, ведь ночь стояла холодная. Когда куча горит, можно сидеть прямо на дерне, ощущая его тепло, но только не в ту ночь, когда огонь почти угас.
– Если сидеть очень тихо, – сказала Брида, когда стемнело, – можно почувствовать духов.
Кажется, я заснул, но незадолго до рассвета проснулся и увидел, что Брида спит. Я осторожно сел, чтобы ее не разбудить, и уставился в темноту. Я сидел очень тихо и прислушивался к скедугенганам. Гоблины, эльфы, духи, призраки, гномы – все эти создания приходят в Мидгард по ночам, крадутся между деревьями, и когда мы с Бридой жгли уголь, то оставляли для них угощение, чтобы они не тревожили нас. И вот я проснулся, прислушался – и уловил какие-то звуки в ночном лесу: что-то двигалось, кралось по опавшим листьям, негромко вздыхал ветер.
А потом я услышал голоса.
Я разбудил Бриду, и мы оба замерли. Нихтгенга тихонько зарычал, но Брида шикнула на него, и он умолк.
В темноте крались люди, несколько человек подошли к угольной куче, и мы скользнули во мрак под деревьями. Мы оба умели двигаться словно тени, а Нихтгенга не издал бы ни звука без разрешения Бриды. Голоса доносились снизу, и мы поднялись на холм и съежились в непроглядной тьме. Раздался удар кремня по железу, загорелся небольшой огонек. Кто-то искал тех, кто стережет угольную кучу, но не нашел и спустя некоторое время спустился с холма, а мы двинулись следом.
Заря чуть окрасила восточный край неба серым. На листьях лежал иней, дул ветер.
– Нам нужно предупредить Рагнара, – прошептал я.
– Мы не сможем, – сказала Брида и была права: среди деревьев находился не один десяток человек, все между нами и домом, и мы были слишком далеко, чтобы предупредить криком. Мы попытались обойти незнакомцев и побежали по гребню холма, собираясь спуститься к кузнице, где спал Элдвульф, но не успели преодолеть и половину расстояния, как загорелись огни.
Этот рассвет клеймом врезался в мою память, на ней остались ожоги от горящего дома. Мы ничего не могли сделать, только смотреть. Кьяртан со Свеном привели в нашу долину больше сотни человек, они напали на дом Рагнара, подожгли солому на крыше. Я видел Кьяртана и его сына, они стояли перед домом, освещенные факелами, и, когда люди начали выбегать, убивали их копьями и стрелами. Груда тел росла в свете пожара, пламя все разгоралось, ревело, заслоняя собой свет серой зари. Мы слышали, как внутри кричат люди и животные. Несколько человек выскочили с оружием, но их убили те, кто окружил дом: они стояли под каждым окном, у каждой двери и убивали тех, кто спасался бегством, но не всех. Молодых женщин согнали в кучу, Тайру подвели к Свену, он сильно ударил ее по голове, и она лежала у него в ногах, пока он расправлялся с ее семьей.
Я не видел Равна, Рагнара и Сигрид мертвыми, хотя они наверняка погибли. Подозреваю, что они сгорели в доме, когда в ревущем огне, дыму и снопах искр рухнула крыша. Элдвульф тоже погиб, и я плакал. Мне хотелось выхватить Вздох Змея и броситься на тех людей, но Брида меня удержала.
Потом она сказала, что Кьяртан со Свеном наверняка будут прочесывать лес рядом с домом в поисках выживших, и убедила меня вернуться под залитые светом деревья. Заря протянулась по небу металлической полосой, солнце стыдливо пряталось в облаках, когда мы, спотыкаясь, брели наверх – искать спасения среди обломков скал в лесу на холме.
Весь день от дома Рагнара поднимался дым, и всю следующую ночь над темными ветвями деревьев виднелось зарево. Лишь на второе утро вились только тонкие струйки дыма над долиной, где мы совсем недавно были так счастливы. Мы с Бридой подобрались ближе, оба оголодавшие, и увидели, как Кьяртан и его люди роются в углях.
Они вынимали искореженные куски металла, превратившуюся в ком кольчугу, серебро, сплавившееся в слитки. Они забрали все, что можно было использовать или продать. Они были недовольны, словно нашли слишком мало, хотя набрали достаточно, даже вывезли на телеге инструменты и наковальню Элдвульфа. Тайру, с веревкой на шее, посадили на лошадь, которую повел в поводу одноглазый Свен. Кьяртан помочился на кучу догорающих углей и засмеялся каким-то словам своего воина. После полудня они ушли.
Мне было шестнадцать, и я больше не был ребенком.
А Рагнар, мой господин, мой отец, был мертв.

* * *

Тела лежали в золе; невозможно было понять, кто есть кто, невозможно было даже отличить мужчин от женщин: в жарком пламени мертвецы съежились и походили теперь на детей, а дети – на младенцев. Тех, кто погиб снаружи, можно было опознать, и среди них я нашел Элдвульфа и Анвенда, раздетых донага. Я искал Рагнара, но так и не нашел. Я гадал, почему он не выскочил из дома с мечом в руке, и решил, что он предпочел умереть так, чтобы не видели враги.
Мы нашли еду в одном из погребов, который пропустили люди Кьяртана, обыскивая дом. Пришлось разгребать горячие головешки, чтобы добраться до погреба; хлеб, сыр и мясо отдавали пеплом, но мы все равно поели. Молча.
Вечером к дому начали робко подходить англичане, оглядывая пожарище. Они боялись меня, считая датчанином, и опустились на колени, когда я подошел. То были немногие спасшиеся счастливцы, потому что Кьяртан вырезал всех нортумбрийцев в Сюннигтвайте, даже детей, громко обвиняя их в сожжении дома Рагнара. Люди, должно быть, знали, что это его рук дело, но устроенная им в Сюннигтвайте резня все запутала, и потом многие считали, будто англичане и в самом деле напали на дом Рагнара, а Кьяртан отомстил им. И вот сейчас перед нами стояли уцелевшие.
– Приходите утром, – сказал я им, – похороните тела.
– Да, господин.
– Вы получите награду, – пообещал я, понимая, что придется расстаться с одним из моих драгоценных браслетов.
– Да, господин, – ответил один из них.
Потом я спросил, знают ли они, что произошло. Они перепугались, но наконец один из них сказал, будто ярл Рагнар готовил восстание против короля Риксига. Англичанин, служивший Кьяртану, рассказал об этом, когда приходил за элем. Еще этот англичанин посоветовал людям спрятаться до того, как Кьяртан начнет истреблять обитателей долины.
– Ты знаешь, кто я? – спросил я англичанина.
– Лорд Утред, господин.
– Никому не говори, что я жив, – велел я, и он удивленно уставился на меня.
Я решил, что Кьяртан должен считать меня мертвым, должен думать, что одно из обгоревших тел в доме – мой труп. Самому Кьяртану я был безразличен, но я не хотел, чтобы за мной охотился Свен.
– Возвращайся утром, – повторил я, – получишь серебро.
Есть такая вещь, как кровная месть. Она существует у всех, даже у англосаксов, несмотря на их показное смирение. Убьешь кого-то из моей семьи – и я убью кого-нибудь из твоей. Так продолжается поколение за поколением, пока одна из семей не исчезает с лица земли. И Кьяртан только что развязал кровную месть. Я не знал – как, не знал – когда, не знал – где, но знал, что отомщу за Рагнара. Я поклялся в этом той ночью.
И той ночью я стал богат. Брида подождала, пока уйдут англичане, а потом отвела меня к обугленным останкам кузницы Элдвульфа и показала на большой обгорелый обрубок вяза – кусок дерева, на котором стояла наковальня.
– Нужно его отодвинуть, – сказала она.
Мы двигали гигантский пень вдвоем. Под ним не оказалось ничего, кроме земли, но Брида велела мне копать, и, за неимением других инструментов, я копал Осиным Жалом. Прокопав на глубину одной ладони, я наткнулся на металл. Золото. Настоящее золото. Монеты и небольшие слитки. Монеты оказались странными, с надписями, каких я никогда раньше не видел, – то были не датские руны, не английские буквы, а нечто непонятное. Потом я узнал, что это монеты народа, живущего далеко в пустыне, поклоняющегося богу по имени Аллах. Должно быть, Аллах был богом огня, ведь корень «аль» в нашем английском языке означает «сжигать». На свете много богов, и люди, которые поклонялись Аллаху, сделали хорошие монеты. В ту ночь мы выкопали сорок восемь монет и несколько кусочков золота.
Брида сказала, что однажды ночью подсмотрела, как Рагнар с Элдвульфом прячут клад. Золото, серебряные монеты и четыре драгоценных камня… Без сомнений, это и было то самое сокровище, которое хотел найти Кьяртан, он ведь знал, что Рагнар богат, но Рагнар хорошо припрятал ценности. Все люди откладывают кое-что на черный день. В свое время я тоже откладывал и однажды даже забыл, где спрятал клад. Наверное, в один прекрасный день его найдет какой-нибудь счастливчик.
Клад Рагнара принадлежал его сыну, но Рагнар (было странно, что теперь он просто Рагнар, а не Рагнар Младший) все еще был в Ирландии, и я сомневался, жив ли он вообще, ведь Кьяртан наверняка послал туда убийц. Но, мертвым был Рагнар или живым, здесь его не было, поэтому мы забрали сокровища.
– Что будем делать? – спросила Брида той же ночью.
Мы с ней снова сидели в лесу.
Я уже знал, что делать. Наверное, знал всегда. Я англичанин, моя родина Англия. Я был датчанином, пока был жив Рагнар, потому что Рагнар любил меня, заботился обо мне, называл меня сыном, но теперь Рагнар умер, и у меня не осталось больше друзей среди датчан. У меня не было друзей и среди англичан – конечно, кроме Бриды и Беокки, который любил меня какой-то совершенно непонятной любовью, но англичане – мой народ. Кажется, я знал это с битвы у холма Эска, когда впервые увидел, как англичане побили данов. Тогда меня охватила гордость. Судьба правит всем, пряхи коснулись меня у того холма, и теперь наконец я ответил на это прикосновение.
– Пойдем на юг, – сказал я.
– В монастырь? – спросила Брида, вспомнив о зловещих планах Эльсвит.
– Нет. – У меня не было желания встречаться с Альфредом, учиться читать и протирать колени в молитвах. – У меня есть родня в Мерсии.
Я никогда не видел этих людей, ничего о них не знал, но они были моей семьей, а у семьи есть обязательства перед своими членами. Датское присутствие в Мерсии ощущалось слабее, чем где-либо, и, возможно, там я найду себе дом и не стану обузой родне, потому что принесу им золото.
Я ответил Бриде так, будто бы знал, что делать, но на самом деле я погрузился в бездну отчаяния и меня подмывало все бросить и разразиться слезами, подступавшими к горлу. Я хотел, чтобы жизнь шла как прежде, чтобы моим отцом оставался Рагнар, чтобы кругом царили праздничное веселье и смех.
Но судьба подхватила нас, и на следующее утро под моросящим зимним дождем мы похоронили мертвецов, расплатились серебряными монетами и двинулись на юг. Юноша – почти мужчина, – девушка и собака, мы шли незнамо куда.

Часть вторая
Последнее королевство

Глава седьмая

Я поселился в Южной Мерсии. Нашел еще одного дядю, олдермена Этельреда. Он был сыном Этельреда, братом Этельвульфа, отцом Этельреда и братом еще одного Этельреда – отца Эльсвит, жены Альфреда. Этот олдермен Этельред со всем своим сложно разветвленным семейством нехотя признал во мне племянника, хотя его отношение несколько потеплело, когда я преподнес ему две золотые монеты и поклялся на распятии, что больше денег у меня нет. Бриду он сразу счел моей любовницей (в чем не ошибся) и больше не обращал на нее внимания.
Путешествие на юг оказалось утомительным, как и все зимние переходы. Некоторое время мы прожили с одним семейством в холмах недалеко от Меслаха, эти люди приняли нас за беглых преступников. Мы оказались рядом с их жилищем промозглым ветреным вечером, оба полузамерзшие, и расплатились за пищу и кров несколькими звеньями серебряной цепи распятия Эльсвит. Ночью два старших сынка явились, чтобы забрать остальное наше добро, но мы с Бридой были наготове. У меня имелся Вздох Змея, у Бриды – Осиное Жало, и мы пригрозили оскопить обоих парней.
После этого все семейство сделалось очень дружелюбным и всячески старалось нам угодить, особенно когда я сказал, что мы с Бридой – колдуны. Наши хозяева были язычниками, из тех многочисленных английских вероотступников, что жили высоко в холмах, далеко от всех поселений, и возносили молитвы Тору и Одину. Семья эта понятия не имела, что датчане заполонили всю Англию. Мы провели у них шесть недель, отрабатывая стол и кров рубкой дров, помогая с окотом овец и карауля потом загон, чтобы не прокрались волки.
Ранней весной мы ушли.
Обогнули Хрепандун, потому что там находился двор короля Бургреда, тот самый, куда бежал злополучный Эгберт Нортумбрийский. В городе было полно датчан. Я не боялся датчан: я говорил на их языке, знал их обычаи и даже любил их, но опасался, что, если до Эофервика дойдут слухи о том, что Утред Беббанбургский жив, Кьяртан назначит награду за мою голову.
Я расспрашивал в каждом поселении об олдермене Этельвульфе, который пал в битве с датчанами под Редингумом, и выяснил, что тот жил в местечке Деораби, но датчане захватили его земли, и его младший брат уехал в Сирренкастр, город в южной части Мерсии, рядом с уэссекской границей. Это было нам на руку, поскольку датчане собрались в основном на севере Мерсии. Мы отправились в Сирренкастр. Оказалось, что это еще один римский город с отличной каменной стеной и что брат Этельвульфа Этельред теперь олдермен и правитель города.
Мы пришли, когда он вершил суд, и ждали в толпе просителей и поручителей в большом зале. Я видел, как двух человек подвергли порке, а третьего заклеймили и прогнали из города за кражу скота. Потом распорядитель повел за собой и нас, думая, что мы тоже ищем правосудия, и велел поклониться. Я отказался, он попытался согнуть меня силой, и я ударил его по лицу, обратив на себя таким образом внимание Этельреда – высокого человека далеко за сорок, почти лысого, зато с большой бородой, мрачного, как Гутрум. Когда я ударил распорядителя, Этельред сделал знак стражникам, стоявшим по периметру зала.
– Ты кто такой? – проревел он.
– Олдермен Утред, – ответил я.
Услышав этот титул, стражники и распорядитель испуганно отпрянули.
– Я сын Утреда Беббанбургского и Этельгифу, – продолжал я, – твой племянник.
Он уставился на меня. Должно быть, я выглядел скверно – только что с дороги, длинноволосый и обтрепанный, но у меня было два меча и чудовищная гордость.
– Так ты – сын Этельгифу? – переспросил он.
– Сын твоей сестры, – сказал я, не совсем уверенный, туда ли я пришел.
Но оказалось, что туда – олдермен Этельред перекрестился в память о младшей сестре, которую едва ли помнил, и махнул стражникам, чтобы те вернулись на свои места. Потом спросил, чего я хочу.
– Пристанища, – ответил я, и он нехотя кивнул.
Я рассказал, что стал пленником датчан после смерти отца, и он достаточно легко поверил этой истории, но на самом деле я был ему ни к чему. Мое появление раздосадовало его, означая появление двух лишних ртов, однако у семьи есть свои обязательства, и олдермен Этельред принял нас. И попытался меня убить.
На его земли, на западе простиравшиеся до реки Сэферн, совершали набеги бритты из Уэльса. Валлийцы были нашими старинными врагами, когда-то они пытались помешать нашим предкам заполучить Англию. Они даже называли Англию Ллоэгир, что означает «Потерянные земли», и вечно совершали набеги, или помышляли о набегах, или пели песни о набегах. У них некогда был великий герой по имени Артур, который теперь спал в могиле, но однажды должен был восстать и одержать решающую победу над Англией, вернув валлийцам Потерянные земли, только этого до сих пор не случилось.
Спустя месяц после нашего с Бридой появления Этельред услышал, что военный отряд валлийцев перешел Сэферн, намереваясь угнать скот с его земель близ Фромтуна. Олдермен отправился на запад с пятьюдесятью воинами своего гарнизона, чтобы поймать воров, но приказал командиру другого отряда, Татвину, отрезать валлийцам путь к отступлению рядом с древним римским городом Глевекестром. Он дал Татвину два десятка человек, в том числе меня.
– Ты крупный парень, – сказал мне Этельред перед отъездом. – Сражался ты когда-нибудь в клине?
Я заколебался, но решил, что колоть мечом в ноги под Редингумом – не совсем то.
– Нет, господин, – ответил я.
– Пора учиться. Такой меч не должен лежать без дела. Кстати, откуда он у тебя?
– Достался от отца, господин, – солгал я. Мне не хотелось объяснять, что я не был пленником датчан, что это оружие – подарок, ведь тогда Этельред захотел бы, чтобы я преподнес меч ему. – Это единственное, что от него осталось, – с пафосом добавил я.
Он что-то пробормотал, махнул рукой и велел Татвину поставить меня в клин, когда придет время сражаться.
Я знаю об этом, потому что потом Татвин сам обо всем рассказал. Татвин был огромным, ростом с меня, с грудью, как у кузнеца, с толстенными руками, на которых он делал метки с помощью чернил и иглы. Эти отметины были простыми кляксами, но он хвастал, что каждая означает врага, убитого им в бою. Как-то раз я попытался их сосчитать и бросил на тридцать восьмой, остальные скрывались под рукавами. Он без восторга отнесся к моему появлению в отряде, с еще меньшим восторгом принял Бриду, которая пожелала идти со мной; но я сказал, будто она поклялась моему отцу никогда меня не покидать и что она знает заклинания, отпугивающие врага. Татвин поверил всему, видимо решив, что, когда я погибну, его люди позабавятся с Бридой, а он отнесет Вздох Змея Этельреду.
Валлийцы перешли Сэферн высоко по течению, затем повернули на юг, в заливные луга, где скот был тучнее. Они предпочитали появляться и быстро исчезать – до того, как мерсийцы соберут войско. Но Этельред вовремя узнал об их приближении и поскакал на запад, а нас Татвин повел на север, к мосту через Сэферн, самому короткому пути в Уэльс.
Разбойники угодили в капкан. Мы прибыли к мосту в сумерках, переночевали в поле, проснулись до зари, перед самым восходом солнца, и увидели, что на нас движется отряд валлийцев, гоня украденный скот. Они сделали попытку уйти дальше на север, но их лошади устали, а наши были свежими. Поняв, что им не уйти, валлийцы свернули к мосту. Мы сделали то же самое, спешились и выстроились клином. Валлийцы последовали нашему примеру. Их было двадцать восемь, все свирепого вида, косматые, с длинными бородами, в потрепанной одежде, но оружие у них было хорошее, а щиты крепкие.
Татвин, немного говоривший на их языке, заявил, что, если они сдадутся, наш лорд проявит к ним снисходительность. В ответ валлийцы заорали на нас, а один из них развернулся, спустил штаны и показал грязную задницу, что было у них главным оскорблением.
Время тянулось. Они стояли клином на дороге, наш клин перегораживал мост, валлийцы выкрикивали оскорбления, но Татвин запретил своим людям отвечать. Пару раз казалось, что враги подбегут к коням и попытаются ускакать на север, но каждый раз, когда они делали шаг в сторону, Татвин приказывал слугам привести наших лошадей, и валлийцы понимали: если будет погоня, их поймают. Они снова возвращались в клин и издевались над нами за то, что мы не нападаем. Но Татвин не был дураком. Валлийцы превосходили нас числом, а значит, смогли бы нас окружить, на мосту же нас защищал римский парапет, поэтому наш предводитель хотел, чтобы они первыми пошли в атаку. Меня он поставил в середине ряда, а сам встал за мной. Позже я понял, что он собирался занять мое место, когда я погибну. У меня был щит с разболтанной рукояткой, который одолжил мне дядя.
Татвин снова начал уговаривать бриттов сдаться, обещая, что тогда казнят только половину из них, а остальные всего лишь останутся без глаза или без руки. Предложение не показалось им заманчивым. Они выжидали, и так продолжалось бы до самой ночи, но тут появились местные жители, и один из них принялся пускать стрелы в валлийцев, которые непрерывно пили. Татвин тоже дал нам эля, но немного.
Я нервничал. Больше того, я был в ужасе. У меня не было доспехов, тогда как у всех воинов Татвина имелись кольчуги или хорошие кожаные нагрудники. Голову Татвина защищал шлем, мою – только волосы. Я готовился умереть, но, помня уроки датчан, перевесил Вздох Змея за спину, захлестнув его перевязь вокруг горла. Меч гораздо быстрее можно достать из-за плеча, а начинать битву я собирался Осиным Жалом. В горле у меня пересохло, мышцы на правой ноге подергивались, живот сводило, но волнение пересиливало страх. Вот она, жизнь, к которой стоит стремиться, вот он, клин! И если я уцелею, я стану настоящим воином.
Стрелы летели одна за другой, по большей части ударяя в щиты, но одна удачливая стрела пробила щит и впилась валлийцу в грудь. Тот упал, и вдруг их командир вышел из себя, громко заорал, и они двинулись.
То был всего лишь маленький клин, а не серьезное сражение. Стычка с угонщиками скота, а не столкновение армий, но это был мой первый клин, и я интуитивно придвинул щит к щиту соседа. Убедился, что наши щиты соприкоснулись, опустил Осиное Жало, собираясь колоть из-под края щита, и чуть присел в ожидании удара. Валлийцы завывали как ненормальные, их вопли должны были нас напугать, но я думал лишь о том, чтобы сделать все, как меня учили, и не обращал внимания на вой.
– Пора! – крикнул Татвин.
Мы дружно выдвинули щиты вперед, и я ощутил удар, словно Элдвульф хватил молотом по наковальне. Спасаясь от топора, угрожавшего рассечь мне голову, я присел, поднял щит и всадил Осиное Жало в пах врагу. Клинок вошел гладко и точно, как учил меня Токи; такой удар в пах – жестокий удар, один из смертельных, и мой противник издал ужасный вопль, словно рожающая баба. Короткий меч застрял в его теле, кровь полилась по рукояти, и его топор упал у меня за спиной, когда я распрямился. Я выхватил из-за левого плеча Вздох Змея и всадил в того, кто атаковал моего соседа справа. Я нанес славный удар, точно в череп, и выдернул меч, предоставляя клинку Элдвульфа самому довершить дело. Человек, в котором засело Осиное Жало, оказался прямо у меня под ногами, и мне пришлось наступить ему на лицо.
Я уже орал, орал по-датски, обещая перебить всех врагов, и все вдруг стало так просто! Я наступил на свою первую жертву, чтобы прикончить вторую, а значит, нарушил строй, но это не имело значения, потому что Татвин занял мое место. Теперь я был окружен валлийцами, но слева и справа от меня уже лежало два мертвеца, а ко мне развернулся третий противник. Я принял мощный удар его меча на умбон щита, а когда он сам попытался закрыться щитом, всадил ему в горло Вздох Змея, выдернул меч и крутанул так, что клинок ударился в щит позади меня. Я развернулся, дрожа от ярости и гнева, кинулся на четвертого врага, сбил его на землю, и он начал молить о пощаде, но не получил ее.
Радость. Радость битвы. Я танцевал от радости, радость клокотала во мне, радость битвы, о которой так часто говорил Рагнар, радость воина. Если мужчина не познал ее, он не мужчина. То была не битва, не настоящая битва, просто стычка с ворами, но то было мое первое сражение, и боги были милостивы ко мне, придав моей руке быстроты, а моему щиту – силы. И когда все было кончено и я танцевал в крови врагов, я знал, что отлично справился. Знал, что справился более чем отлично. В тот миг я мог бы завоевать целый мир и жалел лишь, что Рагнар меня не видит. Но потом я подумал – он ведь может глядеть на меня сейчас из Валгаллы, поэтому воздел к небу Вздох Змея и прокричал его имя. Я видел, как другие юноши возвращались из своих первых сражений с той же радостью, а после второй битвы их закапывали в землю. Юность глупа, а я был юн. Но я отлично справился.
С ворами было покончено. Двенадцать погибли или были так тяжело ранены, что уже умирали, остальные разбежались. Мы довольно легко их переловили и прикончили по одному, а затем я вернулся к тому человеку, который первым ударил меня щитом. Пришлось поставить ногу на его окровавленный живот, чтобы выдернуть Осиное Жало из коченеющей плоти, и в тот миг я не желал ничего, кроме новых врагов.
– Где ты учился драться, мальчик? – спросил меня Татвин.
Я развернулся, кровь бросилась мне в лицо, Осиное Жало дернулось, словно требуя новой крови.
– Я – олдермен Утред из Нортумбрии, – сказал я.
Он помолчал, разглядывая меня, затем кивнул.
– Да, господин. – Он шагнул вперед и пощупал мускулы на моей правой руке. – Так где же ты учился сражаться? – повторил он, опустив оскорбительное слово «мальчик».
– Я смотрел, как это делают датчане.
– Смотрел, – повторил он безо всякого выражения. Потом заглянул мне в глаза, ухмыльнулся и обнял меня. – Господи прости, но ты настоящий дикарь. Это твой первый клин?
– Первый, – признался я.
– Но не последний, клянусь, не последний.
И он оказался прав.

* * *

Звучит это нескромно, но я рассказываю правду. Теперь я нанимаю поэтов, чтобы они слагали мне хвалы, но только потому, что так положено поступать лорду. Хотя я частенько недоумеваю, отчего приходится платить за простые слова. Эти рифмоплеты ничего не делают: не растят зерна, не убивают врагов, не ловят рыбу и не разводят скот. Они просто берут серебро в обмен на слова, которые все равно никому не принадлежат. Ловко придумано, но на самом деле от поэтов едва ли больше пользы, чем от священников.
Я отлично сражался, это правда, хотя до сих пор мечтал о большем. Я был молод, а молодость неутомима в бою, я был силен и быстр, враги же были измотаны. Мы оставили их отрезанные головы на перилах моста в качестве приветствия всем бриттам, едущим в свои Потерянные земли, а затем отправились на юг навстречу Этельреду, который явно расстроился, увидев меня по-прежнему живым и голодным. Но он согласился с Татвином, что я пригожусь в бою.
Хотя настоящих боев пока не было, только стычки с разбойниками и угонщиками скота. Этельреду хотелось подраться с датчанами, ведь он находился под их властью, но он опасался мести и старался их не злить – что было нетрудно, поскольку в этой части Мерсии было мало датчан. Правда, каждые несколько недель они наезжали в Сирренкастр и требовали скот, еду или серебро. У Этельреда не оставалось иного выхода, поэтому он платил.
Вообще-то, он возлагал надежды не на север, не на своего господина, бессильного короля Бургреда, а на юг, на Уэссекс. Если бы в те дни у меня имелся хоть какой-нибудь ум, я бы заметил, что влияние Альфреда в южной части Мерсии усиливается. Это влияние не проявлялось явно, англосаксонские воины не разъезжали по стране, но гонцы от Альфреда являлись постоянно, договаривались с правителями, убеждали их стянуть войска к югу, на случай, если датчане снова атакуют Уэссекс.
Мне следовало бы знать об этих гонцах, но я был слишком поглощен интригами в семействе Этельреда, чтобы обращать внимание на что-либо другое. Сам олдермен не особенно меня любил, а его сын, тоже Этельред, просто ненавидел. Он был на год младше меня, надутый, важный, напыщенный. Он ненавидел датчан, а еще терпеть не мог Бриду, главным образом потому, что пытался приставать к ней и получил коленом в пах. После этого она отправилась работать на кухню и сразу предупредила меня, чтобы я не ел кашу. Я и не ел, а все остальное семейство два дня страдало поносом из-за бузины и корня ириса, которые она добавила в котел. Мы с младшим Этельредом вечно ссорились, хотя он стал осмотрительнее после того, как я отлупил его, увидев, что он бьет собаку Бриды.
Я был сущим наказанием для своего дядюшки. Слишком молодой, слишком высокий, слишком шумный, слишком гордый, слишком несдержанный… Но я был членом семьи и лордом, поэтому олдермен Этельред терпел меня и с радостью отправлял охотиться на валлийцев вместе с Татвином. Только нам почти никогда не удавалось их поймать.
Я вернулся поздно вечером с одной из таких вылазок, поручил лошадь слуге, сам пошел поискать чего-нибудь поесть – и тут наткнулся на отца Виллибальда, который сидел в большом зале рядом с догорающим огнем. Мы не сразу друг друга узнали. Я вошел – потный, в кожаной куртке, в высоких сапогах, со щитом и двумя мечами – и увидел, что у очага кто-то сидит.
– Здесь есть что поесть? – спросил я, надеясь, что не придется зажигать сальную свечку и шарить на кухне, натыкаясь на спящих слуг.
– Утред, – произнес он.
Обернувшись, я вгляделся в полумрак, а когда человек засвистел дроздом, понял, кто это.
– А это Брида с тобой? – спросил молодой священник.
Брида тоже была в кожаной одежде, с валлийским мечом на поясе. Нихтгенга подбежал к Виллибальду и, хотя видел его впервые, позволил себя погладить. Вошли Татвин и остальные воины, но Виллибальд не обратил на них внимания.
– Надеюсь, у тебя все хорошо, Утред? – спросил он.
– Да, отец, а у вас?
– У меня все замечательно.
Он улыбнулся, явно приглашая меня спросить, что он делает в доме Этельреда, но я сделал вид, будто мне неинтересно.
– У вас не было неприятностей из-за того, что вы нас потеряли? – спросил я вместо этого.
– Леди Эльсвит очень рассердилась, – признался он, – но Альфреду, кажется, было все равно. Хотя он пожурил отца Беокку.
– Беокку? Почему?
– Потому что это Беокка убедил его, будто вы хотите сбежать от датчан, но ошибался. Ладно, никто же не пострадал. – Он улыбнулся. – И вот теперь Альфред прислал меня за тобой.
Я подошел ближе. Был конец лета, но ночь выдалась на удивление холодной, поэтому я подбросил еще одно полено в огонь. Вырвался сноп искр, к потолку поднялся клуб дыма.
– Альфред вас прислал, – сказал я безразличным тоном. – Он до сих пор хочет научить меня читать?
– Он хочет видеть тебя, лорд.
Я посмотрел на него с подозрением. Сам я называл себя лордом, являясь им по праву рождения, но в глубине души был согласен с датчанами, что право зваться господином надо заслужить, а я его пока не заслужил. Но Виллибальд все равно обращался ко мне почтительно.
– Зачем он хочет меня видеть? – спросил я.
– Он хочет с тобой поговорить, – ответил священник. – А после разговора ты волен вернуться сюда или поехать куда пожелаешь.
Брида принесла мне черствого хлеба и сыра. Я ел и думал.
– И о чем он хочет со мной поговорить? – спросил я Виллибальда. – О Боге?
Священник вздохнул.
– Альфред уже два года как король, Утред, и все это время у него на уме Бог и датчане. Полагаю, он знает, что с первым ты ничем не можешь ему помочь.
Я улыбнулся. Гончие Этельреда проснулись, когда люди Татвина вошли в зал и расселись на высоком помосте, где лежали собаки. Одна из гончих подошла ко мне, надеясь получить подачку, я потрепал ее по жесткой шерсти и вспомнил, как любил своих псов Рагнар. Рагнар был теперь в Валгалле, пировал, пел, сражался, спал с женщинами и пил, и я надеялся, что на небесах северян есть и гончие, и кабаны размером с быка с острыми, как лезвия, клыками.
– Только одно условие, Утред, – продолжал Виллибальд, – Брида с тобой не поедет.
– Не поедет? – повторил я.
– На этом настаивала леди Эльсвит, – сказал Виллибальд.
– Вот как?
– Кстати, у нее родился сын, – сообщил Виллибальд, – благодарение Богу, здоровый ребенок. Его назвали Эдвардом.
– На месте Альфреда, – заметил я, – я бы тоже старался ее чем-нибудь занять.
Виллибальд улыбнулся.
– Так ты поедешь?
Я прикоснулся к руке Бриды, устроившейся рядом.
– Мы поедем, – пообещал я, и Виллибальд только покачал головой при виде такого упрямства, но не стал меня разубеждать.
Почему я поехал? Мне было скучно. Мой кузен Этельред меня ненавидел. А судя по словам Виллибальда, Альфред не собирается делать меня схоластом, скорее, собирался сделать воином. Я поехал, потому что нами правит судьба.

* * *

Мы выехали утром. Был конец лета, тихий дождик кропил густую листву деревьев. Сперва мы ехали через поля Этельреда, где в густой ржи и ячмене скрежетали коростели, и вскоре оказались в западных землях, пограничных между Уэссексом и Мерсией. Были времена, когда поля здесь удобрялись, в деревнях жило много народу, овцы паслись на высоких холмах, но датчане разграбили эту местность после поражения под холмом Эска, и лишь немногие здешние жители вернулись обратно.
Альфред хотел, чтобы здесь жили люди, растили зерно и разводили скот, но датчане грозились убить каждого, кто тут поселится. Они не хуже Альфреда понимали, что народ будет искать защиты в Уэссексе и, если эти земли присоединятся к Уэссексу, англосаксы станут сильнее. А Уэссекс, свято верили датчане, существует только до поры до времени, пока они не захватили его.
Однако земли были не совсем заброшены. В деревнях еще оставался кое-какой люд, а в лесах было полно разбойников. Мы не встретили ни одного, и очень хорошо, поскольку Брида везла с собой почти нетронутый клад Рагнара: каждая монетка теперь была завернута в обрывок ткани, чтобы кожаный мешок не звякал при движении.
К концу дня мы забрались далеко на юг, в Уэссекс, где поля были тучны, а деревни полны народу. Неудивительно, что датчане хотели получить эту землю.
Альфред жил в Винтанкестере, столице англосаксов, милом городке среди цветущей природы. Разумеется, возвели Винтанкестер римляне, и замок Альфреда был в основном римским, хотя его отец пристроил большой зал с красивыми резными стропилами. Сам Альфред построил тамошнюю церковь даже выше большого зала, ее стены были сложены из камня и опутаны в момент нашего приезда паутиной деревянных лесов. Под новым зданием располагался рынок, и, помню, я подумал: как странно видеть такое множество людей и среди них – ни одного датчанина. Внешне датчане были похожи на нас, но когда датчанин проходил через рынок в Северной Англии, толпа расступалась, люди кланялись, всех охватывал страх. Здесь не было ничего подобного. Женщины выбирали яблоки, хлеб, сыр, рыбу, и единственным языком, который я слышал, был английский с грубоватым уэссекским акцентом.
Нас с Бридой поселили в римской части замка, на этот раз никто не пытался нас разделить. Нам выделили маленькую комнатку, обшитую панелями из липы, с соломенными тюфяками. Виллибальд велел нам ждать тут, и мы ждали, но потом заскучали и отправились осмотреться.
Оказалось, в замке полно монахов и священников. Они поглядывали на нас странно, потому что мы носили браслеты с датскими рунами. Я был глуп в те дни, очень глуп, и у меня не хватило такта снять браслеты. Некоторые англичане тоже носили их, в основном воины, но только не при дворе Альфреда. В замке было множество воинов: многие знаменитые олдермены, придворные Альфреда, приводили к нему своих вассалов, за что получали в награду земли, – но воинов все равно было меньше, чем священников, и очень немногим, верной гвардии самого короля, дозволялось носить здесь оружие.
Вообще, это скорее напоминало монастырь, чем королевский двор. В одной комнате дюжина монахов переписывали книги, деловито скребя перьями по бумаге. Здесь имелось три часовни; одна из них, во внутреннем дворике с садом, была сплошь убрана цветами. Сам сад был прекрасен, полный жужжащих пчел и густого цветочного аромата. Нихтгенга как раз писал на один из цветущих кустов, когда у нас за спиной раздался голос:
– Этот дворик построили римляне.
Я обернулся, увидел Альфреда и опустился на одно колено, как следует поступать в присутствии короля. Он зна́ком велел мне подняться. На нем были шерстяные штаны, высокие сапоги и простая холщовая рубаха, и его никто не сопровождал – ни стражники, ни священники. На правом рукаве его рубахи виднелись следы чернил.
– Добро пожаловать, Утред, – сказал король.
– Благодарю вас, господин, – ответил я, гадая, где же его свита. Я вечно видел его в окружении раболепствующих священников, но на сей раз он был один.
– И ты, Брида, добро пожаловать, – добавил он. – Это твой пес?
– Да, мой, – ответила она дерзко.
– Похоже, славное животное. Идемте.
И он повел нас через дверь в свою личную комнату с высокой конторкой, за которой можно было писа́ть стоя. На конторке стояли четыре подсвечника, но днем свечи не горели. На маленьком столике я увидел чашу с водой, в которой король отмывал пальцы от чернил. А еще я увидел низкую постель, застланную овечьими шкурами; стул и на нем – стопку из шести книжек и нескольких пергаментов; невысокий алтарь с распятием из слоновой кости и двумя украшенными камнями ковчегами; на подоконнике – остатки трапезы. Такова была комната короля. Он отодвинул тарелки, встал на колени, чтобы поцеловать алтарь, затем уселся на подоконник и принялся затачивать перья.
– Хорошо, что вы приехали, – сказал он приветливо. – Я собирался поговорить с вами после ужина, но увидел в саду и решил побеседовать прямо сейчас.
Он улыбнулся, а я, неотесанный болван, нахмурился. Брида устроилась у двери вместе с Нихтгенгой.
– Олдермен Этельред сообщил, что ты отличный воин, Утред, – сказал Альфред.
– Мне везло, господин.
– Везение – это хорошо, во всяком случае, так говорили мне воины. Сам я еще не занимался теорией везения, возможно, никогда и не буду. Разве удаче есть место, если Господь располагает?
Он несколько секунд смотрел на меня, хмурясь, явно ожидая услышать возражения, затем решил отложить решение проблемы до следующего раза.
– Итак, полагаю, я ошибался, собираясь сделать из тебя священника?
– В самой идее нет ничего дурного, господин, – сказал я, – но у меня нет желания становиться священником.
– И ты от меня сбежал. Почему?
Полагаю, он собирался меня смутить, задавая этот вопрос, но я ответил правду:
– Я вернулся за своим мечом.
Мне бы хотелось, чтобы Вздох Змея был сейчас со мной, я не любил с ним расставаться, но привратник потребовал, чтобы я отдал ему все оружие, даже маленький ножичек, которым пользовался во время еды.
Альфред серьезно кивнул, словно признавая весомость причины.
– Это особенный меч?
– Лучший на свете, господин.
Он улыбнулся такому проявлению юношеского идеализма.
– Значит, ты вернулся к ярлу Рагнару?
На этот раз я молча кивнул.
– Который вовсе не держал тебя в плену, Утред, – продолжал он сурово. – На самом деле ты ведь никогда не был его пленником, правда? Он относился к тебе как к сыну.
– Я любил его! – выпалил я.
Король пристально посмотрел на меня, и мне стало неловко под его взглядом. У него были очень светлые глаза, которые словно оценивали собеседника.
– А вот в Эофервике, – продолжал Альфред тихо, – поговаривают, что ты его убил.
Настала моя очередь уставиться на него. Я был зол, сбит с толку, поражен и ошеломлен и так смутился, что не знал, что ответить. Хотя чему я изумлялся? Что еще мог заявить Кьяртан? К тому же я думал, что Кьяртан считает меня мертвым, во всяком случае надеялся на это.
– Это ложь, – ровно произнесла Брида.
– Ложь? – спросил меня Альфред по-прежнему тихо.
– Ложь! – сердито выкрикнул я.
– Я и не сомневался, – заверил Альфред.
Король отложил свои перья и ножик, склонился над кипой пергаментов, лежащих на стопке книг, перебирал их, пока не нашел нужный, и несколько секунд просматривал его.
– Кьартан? Так произносится это имя?
– Кьяртан, – поправил я.
– Теперь уже ярл Кьяртан, – сказал Альфред, – считается большим человеком. У него четыре корабля.
– И все это тут записано? – спросил я.
– Все, что я узнаю о своих врагах, я записываю, – пояснил Альфред, – вот для чего ты здесь. Чтобы рассказать подробности. Ты знаешь, что Ивар Бескостный умер?
Рука моя сама потянулась к молоту Тора, который я носил под одеждой.
– Нет. Умер? – Новость меня поразила.
Мой трепет перед Иваром был так велик, что мне казалось – он должен жить вечно. Но Альфред говорил правду. Ивар Бескостный был мертв.
– Он погиб, сражаясь с ирландцами, – пояснил Альфред, – и сын Рагнара вернулся в Нортумбрию со своей дружиной. Он будет сражаться против Кьяртана?
– Если узнает, что Кьяртан убил его отца, – сказал я, – он сотрет его в порошок.
– Ярл Кьяртан поклялся, что неповинен в его смерти, – сказал Альфред.
– Значит, он солгал.
– Он датчанин, – согласился Альфред, – их клятвы мало что значат.
Он многозначительно поглядел на меня, явно вспомнив, сколько раз я лгал ему за все эти годы. Потом встал и заметался по маленькой комнатке. Он только что заявил, что я здесь, чтобы рассказывать ему о датчанах, но вместо этого говорил сам. Король Бургред из Мерсии, сказал он, устал от датчан и решил бежать в Рим.
– В Рим?
– Я дважды был там ребенком, этот город запомнился мне своей неопрятностью, – король проговорил это очень неодобрительно, – однако там люди чувствуют себя ближе к Богу, и там хорошо молиться. Бургред – слабый человек, но делал все, что мог, смягчая правление датчан. Надо полагать, теперь датчане займут все его земли и окажутся у нашей границы. Они придут и в Сирренкастр. – Король поглядел на меня. – Кьяртан знает, что ты жив.
– Вот как?
– Разумеется, знает. У датчан есть шпионы, как и у нас.
Я понял, что шпионы Альфреда знатоки своего дела, раз он так хорошо осведомлен.
– Кьяртана беспокоит, что ты жив, Утред? – продолжал король. – Если ты сказал мне правду о смерти Рагнара, значит беспокоит, ведь ты сможешь опровергнуть его ложь, а если Рагнар узнает от тебя правду, Кьяртану действительно придется опасаться за свою жизнь. Значит, ему нужно тебя убить. Я рассказываю все это, чтобы ты решил, хочешь ли вернуться в Сирренкастр, где имеется датское… – он помедлил, – датское влияние. Уэссекс для тебя безопаснее, но сколько продержится Уэссекс?
Явно не ожидая ответа, он продолжал вышагивать по комнате.
– Убба послал в Мерсию людей, значит сам он явится следом. Ты видел Уббу?
– Много раз.
– Расскажи мне о нем.
Я рассказал все, что знал: Убба великий воин, хотя ужасно суеверный. Это заинтриговало Альфреда, он хотел знать все о колдуне Сторри и рунах, и я рассказал, что Убба никогда не бьется ради наслаждения битвой, а вступает в сражение только тогда, когда руны предвещают победу. Зато если уж он дерется, он делает это с непередаваемой яростью. Альфред все записал, а затем спросил, видел ли я когда-нибудь Хальфдана, младшего брата Уббы, и я сказал, что видел, только мельком.
– Хальфдан поговаривает о мести за Ивара, – продолжал Альфред, – возможно, он не вернется в Уэссекс. Во всяком случае, вернется не скоро. Но даже если Хальфдан задержится в Ирландии, остается полным-полно язычников, которые могут на нас напасть.
Он пояснил, что ожидал нападения в этом году, но у датчан не нашлось вожака, только такая ситуация продлится недолго.
– Они придут на следующий год, – сказал король, – и, скорее всего, их поведет Убба.
– Или Гутрум, – добавил я.
– О нем я не забыл. Он сейчас в Восточной Англии.
Альфред укоризненно поглядел на Бриду, припомнив ее байку об Эдмунде. Брида безмятежно поглядывала на короля из-под полуопущенных век. Он снова повернулся ко мне.
– Что ты знаешь о Гутруме?
Я снова говорил, а он снова писал. Его заинтересовала кость в волосах Гутрума, и он вздрогнул, когда я сообщил о желании Гутрума перебить всех англичан.
– Это труднее, чем ему кажется, – сказал Альфред сухо, отложил перо и снова забегал по комнате. – Существуют разные типы людей, – пояснил он, – одних я опасаюсь больше других. Я боялся Ивара Бескостного, потому что тот был холоден и расчетлив. Убба? Не знаю наверняка, но, полагаю, он опасен. Хальфдан? Храбрый дурак, без единой мысли в голове. Гутрум? Его я боюсь меньше всего.
– Меньше? – с сомнением переспросил я. Пусть Гутрума называют Невезучим, но он – видный военачальник, и у него большое войско.
– Он думает сердцем, Утред, – пояснил Альфред, – а не головой. А сердце человека переменчиво, в отличие от головы.
Помню, я снова уставился на Альфреда, уверенный, что король сморозил полную глупость, но он был прав. Или почти прав, потому что пытался изменить меня, но так и не преуспел.
Через дверь влетела пчела, Нихтгенга клацнул на нее зубами, и она улетела обратно.
– Но Гутрум точно на нас пойдет? – спросил Альфред.
– Он мечтает о нападении со всех сторон, – сообщил я. – Одна армия с суши, другая – с моря и еще бритты из Уэльса.
Альфред серьезно смотрел на меня.
– Откуда ты знаешь?
Пришлось рассказать ему, как Гутрум приехал к Рагнару, и о том долгом разговоре, который я слышал. Перо Альфреда строчило, летели брызги чернил, оставляя на пергаменте грубые кляксы.
– Можно предположить, – говорил король, записывая, – что Убба придет из Мерсии по суше, а Гутрум – по морю из Восточной Англии?
Он ошибся, но в тот момент такое предположение казалось весьма вероятным.
– И сколько кораблей сможет привести Гутрум?
Я понятия не имел.
– Семьдесят? – предположил я. – Сто?
– Гораздо больше, – горько проговорил Альфред. – А я не могу построить и двух десятков судов, чтобы дать ему отпор. Ты ходил под парусом, Утред?
– Много раз.
– С датчанами? – педантично уточнил он.
– С датчанами, – подтвердил я.
– Вот чего я бы от тебя хотел… – начал он, но тут где-то в замке зазвонил колокол, и он сразу сбился с мысли и опустил перо. – Время молитвы, помолимся вместе.
То был не вопрос, а приказ.
– У меня есть дела… – сказал я, выждал секунду и добавил: – Господин.
Он изумленно заморгал. Король не привык, чтобы кто-нибудь противился его желаниям, особенно если речь шла о молитвах, но я смотрел решительно, и Альфред не стал настаивать. Снаружи уже доносилось шлепанье сандалий по булыжникам, и, отпустив нас, он поспешил присоединиться к монахам, направляющимся на службу. Мгновение спустя раздалось приглушенное пение.
Мы с Бридой вышли из замка в город, где обнаружили трактир с приличным элем. Альфред так и не сделал мне предложения.
Народ в трактире косился на нас подозрительно и из-за наших браслетов с датскими рунами, и из-за наших странных акцентов, моего северного и восточного – Бриды, однако серебро наших монет было весомым и настоящим, и напряжение спало, но тут вошел отец Беокка и приветственно замахал нам руками в чернильных пятнах.
– А я вас повсюду ищу, – сказал он. – Тебя хочет видеть Альфред.
– Он хочет молиться, – возразил я.
– Он хочет, чтобы ты отобедал с ним.
Я отхлебнул эля и начал:
– Если я собираюсь дожить до ста лет…
– Буду молиться, чтобы ты прожил еще дольше, – перебил Беокка, – живи долго, как Мафусаил!
Интересно, кто это такой?
– Если я собираюсь дожить до ста лет, – снова проговорил я, – мне больше не стоит обедать с Альфредом.
Беокка печально покачал головой, но согласился посидеть с нами и выпить пива. Он протянул руку, потянул за кожаный ремешок, спрятанный у меня под одеждой, обнаружил молот Тора и сплюнул.
– Ты мне лгал, Утред, – сказал он печально. – После того как ты сбежал от отца Виллибальда, мы все разузнали. Ты никогда не был пленником! К тебе относились как к сыну!
– Точно, – признал я.
– Но почему ты не пошел с нами? Почему остался с датчанами?
Я улыбнулся.
– Чему бы я у вас научился?
Он начал отвечать, но я перебил:
– Ты бы сделал из меня схоласта, отец, а датчане сделали воина. А вам понадобятся воины, когда они снова придут.
Беокка с этим согласился, но все равно остался печален. Он поглядел на Бриду.
– А ты, юная госпожа, надеюсь, ты-то не лгала?
– Я всегда говорю правду, святой отец, – ответила она кротким голоском, – всегда.
– Это хорошо, – одобрил он, затем снова протянул руку, чтобы спрятать мой амулет. – Ты христианин, Утред?
– Ты же сам крестил меня, отец, – ответил я уклончиво.
– Мы не победим датчан, если не будем веровать, – проговорил он серьезно. Потом улыбнулся. – Ты сделаешь то, чего хочет Альфред?
– Я не знаю, чего он хочет. Он отправился протирать колени до того, как успел мне сказать.
– Он хочет, чтобы ты служил на одном из кораблей, которые он строит, – сказал Беокка. Я разинул рот при этих словах. – Да, мы строим корабли, Утред, – вдохновенно продолжал священник, – корабли, чтобы сражаться с датчанами, но наши моряки – не воины. Они, ну… они простые моряки. Рыбаки и торговцы, а нам нужны люди, которые смогут научить их тому, что умеют датчане. Датские корабли все время приходят к нашим берегам. По два корабля. По три. Иногда и больше. Они причаливают, жгут, убивают, хватают людей и исчезают. Но если бы у нас тоже были суда, мы могли бы дать им отпор. – Он ущипнул свою искалеченную левую руку правой и поморщился от боли. – Вот чего хочет Альфред.
Я покосился на Бриду, та чуть пожала плечами, словно подтверждая, что Беокка говорит правду.
Я подумал о двух Этельредах, младшем и старшем, об их неприязни ко мне. Вспомнил, какую радость ощущаешь, идя на корабле, когда ветер бьет в лицо, когда весла описывают дугу, блестя на солнце, когда поют гребцы и поворачивается рулевое весло, а за кормой остается длинная дорожка зеленоватой воды.
– Конечно, я согласен, – сказал я.
– Слава Богу, – заключил Беокка.
А почему бы и нет?

* * *

Перед отъездом из Винтанкестера я видел Этельфлэд. Кажется, ей было тогда года три-четыре, у нее были яркие золотистые волосы, и она болтала без умолку, играя в садике рядом с кабинетом Альфреда. Помню, у нее была тряпичная кукла. Альфред играл с дочкой, а Эльсвит беспокоилась, как бы он не перевозбудил ребенка. Помню смех Этельфлэд, этот смех остался у нее на всю жизнь. Альфред обращался с ней ласково: король любил своих детей. Почти все время он бывал серьезен, благочестив и выдержан, но с маленькими детьми становился беззаботным и почти нравился мне, когда дразнил Этельфлэд, пряча ее куклу у себя за спиной. Еще я запомнил, как Этельфлэд подбежала к Нихтгенге и принялась его гладить, а Эльсвит подозвала девочку к себе.
– Грязная собака, – сказала она дочке, – наберешься от нее блох или чего-нибудь еще. Иди сюда!
Она одарила Бриду недобрым взглядом и пробормотала:
– Скрэтте! – что означало «потаскуха».
Брида сделала вид, что не услышала, Альфред – тоже. Меня Эльсвит не замечала, но мне было на это плевать, потому что Альфред позвал слугу, который вынес из замка шлем и кольчугу и положил на траву.
– Это тебе, Утред, – сказал Альфред.
Шлем был из блестящего металла, начищенный песком и уксусом. На гребне виднелась зазубрина от удара, на лицевой пластине зияли отверстия для глаз, похожие на глазницы черепа. Кольчуга оказалась добротной, хотя в том месте, где она прикрывала сердце бывшего хозяина, виднелась дыра, пропоротая копьем или мечом. Но кольчугу умело починил хороший кузнец, и она стоила немало серебряных монет.
– И то и другое осталось от датчанина, погибшего под холмом Эска, – сказал Альфред.
Эльсвит неодобрительно наблюдала за нами.
– Мой лорд, – произнес я, опустился на колено и поцеловал ему руку.
– Год службы, вот все, о чем я тебя прошу.
– Я готов, господин. – И я подкрепил свои слова еще одним поцелуем испачканной чернилами руки.
Я был ослеплен. Такие редкие и ценные доспехи, и я не сделал ничего, чтобы их заслужить, если только подарки не полагаются за развязность. Но Альфред бывал щедрым, хотя правителю и положено таким быть. Лорд – тот, кто раздает браслеты, а если лорд не дарует богатств, он теряет расположение своих воинов. И все равно, таких подарков я не заслужил, хотя и был за них благодарен. Меня ослепили эти дары, и в тот миг я считал Альфреда великодушным, добрым и прекрасным человеком.
А ведь мне следовало бы немного подумать. Да, он был щедр, но, в отличие от своей жены, Альфред никогда не делал вынужденных подарков, так ради чего ему отдавать ценные доспехи едва оперившемуся юнцу? Просто я был ему полезен. Не то чтобы очень, но все-таки полезен. Альфред время от времени играл в шахматы – игру, для которой у меня не хватало терпения. Есть шахматные фигуры большой ценности, есть малой ценности, и я как раз относился к последним. Фигурами большой ценности являлись лорды Мерсии, которые, если бы королю удалось заручиться их преданностью, помогли бы Уэссексу сражаться с датчанами. Но Альфред уже смотрел дальше, за Мерсию – на Восточную Англию и Нортумбрию, а кроме меня, под рукой не было ни одного нортумбрийского лорда в изгнании. Он предвидел, что когда-нибудь ему потребуется такой человек, чтобы убедить северян принять южного короля. Если бы я действительно что-то собой представлял, если бы мог привести за собой народ, живший на границе с Уэссексом, он дал бы мне жену из знатного англосаксонского рода, потому что женщина высокого положения – самый ценный подарок, какой может преподнести повелитель вассалу. Ну а в данном случае с Нортумбрии довольно было и шлема с кольчугой. Вряд ли он думал, что я приведу эту страну под его власть, но он предполагал, что в один прекрасный день я смогу в этом помочь, поэтому привязал меня к себе дарами, а лестью сделал привязь незаметной.
– Никто из моих людей не сражался на кораблях, – сказал он, – они должны научиться. Пусть ты молод, Утред, но у тебя есть опыт, значит ты знаешь больше их. Поэтому иди и учи их.
Я? Знаю больше его людей? Я ходил на «Летучем змее», вот и все. Я никогда не сражался в море, хотя Альфреду об этом не сказал. Вместо этого я принял его дары и отправился на южное побережье – так он двинул вперед пешку, которая однажды могла ему пригодиться. Для Альфреда самыми ценными фигурами на доске были, разумеется, его епископы, которым полагалось молитвами изгнать датчан из Англии. Ни один епископ в Уэссексе не голодал, но и мне не на что было пожаловаться, ведь у меня имелись кольчуга, железный шлем, и я выглядел как настоящий воин.
Альфред одолжил нам лошадей и отправил с нами отца Виллибальда, на этот раз не в качестве проводника. Он считал, что командам новых кораблей необходим священник, чтобы удовлетворять духовные потребности людей. Бедный Виллибальд. Его выворачивало наизнанку при малейшей зыби, но он так и не сложил с себя обязанностей пастыря, особенно по отношению ко мне. Если молитвы могут обратить человека в христианина, должно быть, с тех пор я уже раз десять стал святым.
Судьба правит всем. Теперь, оглядываясь назад, я вижу, что мои жизненные скитания образуют определенный узор. Я ехал из Беббанбурга на юг, все время на юг, пока не добрался до самого дальнего берега Англии, откуда некуда было дальше идти: впереди уже не было англичан. То было мое детское путешествие. Став мужчиной, я отправился обратно, на север, мечом, копьем и топором расчищая себе дорогу назад, туда, откуда я начал. Судьба. Пряхи благоволят ко мне, во всяком случае берегут, и на этот раз они решили сделать меня моряком.
Я принял свой шлем и кольчугу в 874 году, когда король Бургред бежал в Рим. А весной Альфред ожидал прихода Гутрума, но тот не пришел, не пришел и летом, и Уэссекс стал ждать вторжения в 875-м. Гутрум должен был явиться, но он был осторожен, вечно ожидал худшего и потратил полтора года, чтобы собрать самую огромную датскую армию, какая когда-либо ходила на Англию. Рядом с ней Великая Армия под Редингумом была ничем. Нынешняя армия должна была прикончить Уэссекс и воплотить мечту Гутрума об истреблении всех англичан.
Тень Гутрума явилась в свое время, и когда это время пришло, три пряхи принялись перерезать ниточки, на которых держалась Англия, – одну за другой, пока страна не повисла на единственном волоске… Но эта история может подождать, а сейчас я просто хотел пояснить, почему мы успели подготовиться.
Мне достался «Хеахенгель». Как ни ужасно, корабль назывался именно так, что значит «Архангел». Судно, конечно, было не под моей командой, на нем имелся рулевой Верферт, командовавший пузатой посудиной: он ходил за море, прежде чем его уговорили править «Хеахенгелем». Воинов на судне возглавлял престарелый сукин сын Леофрик. А я что? Я попал в маслобойку.
Во мне не было необходимости. Все льстивые слова Альфреда о том, что я стану учить его моряков, были тем, чем были, – просто словами. Но он уговорил меня послужить на его флоте в течение года, и я дал обещание, поэтому оказался в Гемптоне, имевшем отличный порт в узкой и длинной морской бухте. Альфред приказал построить двенадцать кораблей, и этим занялся корабельный плотник, служивший гребцом на датском судне – до тех пор, пока во Франкии не сбежал и не сумел вернуться обратно в Англию. Теперь едва ли осталось что-то, чего он не знал о корабельных сражениях, я же никого ничему не мог научить.
Корабельное сражение – чрезвычайно простая штука. Корабль – это кусочек суши на плаву. Значит, корабельный бой – это обычный бой на кусочке плавающей суши. Поставьте свой корабль борт о борт с вражеским, постройтесь клином и перебейте команду врага.
Но наш плотник был хитер и заметил, что у большого судна есть преимущество: у него команда больше, борта выше и могут защищать людей, как стена. Поэтому он построил двенадцать больших кораблей.
Сначала они показались мне странными: у них не было драконьих голов на корме и носу, зато ко всем мачтам были прикреплены распятия. Флотилией командовал олдермен Хакка, брат олдермена из Хамптонскира. Единственное, что он сказал мне по прибытии, – это сунуть кольчугу в промасленный мешок, чтобы она не ржавела; после чего отправил к Леофрику.
– Покажи-ка руки, – велел Леофрик. Я показал, и он хмыкнул. – Скоро у тебя будут мозоли, Эрслинг.
Это было его любимое словечко – «эрслинг», что означало «задница». А еще он иногда именовал меня Эндверком, что означало «боль в заднице». Он сделал меня гребцом, одним из шестнадцати на левом борту – левом, если стоять лицом к носу. На другом борту крепилось рулевое весло. Всего у нас имелось шестьдесят воинов: тридцать два из них гребли, если нельзя было поднять парус, на рулевом весле работал Верферт, а Леофрик сновал туда-сюда, призывая поднажать.
Всю осень и зиму мы гребли взад-вперед по широкому каналу Гемптона и выходили в Соленте – море на юге от острова Уихт. Мы боролись с приливом и ветром, водили «Хеахенгель» по бурным холодным волнам, пока не сделались сплоченной командой и не научились заставлять судно лететь над волнами. К моему удивлению, «Хеахенгель» оказался быстроходным кораблем. Я-то думал, раз он настолько больше, он будет гораздо медленнее датских судов, но он был быстрым, и Леофрик превратил его в смертоносное оружие.
Леофрик не любил меня. Но хотя он обзывал меня Эрслингом и Эндверком, я не отругивался, потому что не хотел умереть. Этот мускулистый, словно бык, низкий ширококостный человек со шрамами на лице легко раздражался, а меч его был так сточен, что сделался не толще ножа. Но Леофрику было все равно, потому что он предпочитал топор. Он знал, что я олдермен, но и на это плевал, как и на то, что я раньше служил датчанам.
– Единственное, чему могут научить нас датчане, Эрслинг, – сказал он, – это умирать.
Он не любил меня, но мне он нравился. По вечерам, когда мы набивались в какой-нибудь трактир Гемптона, я подсаживался ближе, чтобы послушать его насмешливые разговоры. Он насмехался даже над нашими судами.
– Двенадцать, – говорил он, – а сколько приведут датчане?
Никто не отвечал.
– Две сотни? – спрашивал он. – А у нас двенадцать!
Как-то вечером Брида втянула его в беседу о сухопутных сражениях, в которых он участвовал, и он рассказал о холме Эска, о том, как датский клин был смят одним человеком с топором – подразумевалось, что самим Леофриком. Он рассказал, как тот человек держал топор за середину топорища, потому что так легче вынимать его после удара; как щитом сдерживал врагов слева; как убивал их одного за другим справа; как потом схватил топор за конец топорища и принялся наносить ужасные удары, от которых ряды датчан сломались. Увидев, что я слушаю, он привычно фыркнул.
– Уже бывал в клине, Эрслинг?
Я поднял один палец.
– Он тоже сломал строй противника, – сказала Брида.
Мы с ней жили в конюшне при этом трактире. Леофрику Брида нравилась, хотя он отказывался пускать ее на борт «Хеахенгеля», считая, что женщина приносит кораблю несчастье.
– Он смял клин, – повторила Брида. – Я сама видела.
Он посмотрел на меня, не зная, верить ли в это. Я ничего не сказал.
– И с кем вы бились, – спросил он после паузы, – с монашками?
– С валлийцами, – ответила Брида.
– Ах, с валлийцами! Черт, убить их ничего не стоит!
То была неправда, зато у него появилась возможность понасмехаться надо мной.
А на следующий день во время учебного боя на деревянных палках он постарался встать напротив меня и сбил меня с ног, словно я был приставучей собачонкой, оставив ссадину на моей голове и совершенно меня ошеломив.
– Я тебе не валлиец, Эрслинг, – заявил он.
Мне страшно нравился Леофрик.
Прошел год. Мне исполнилось восемнадцать. Великая датская армия не явилась, но стали приходить их корабли. Датчане снова сделались викингами, их суда появлялись по одному, по два, чтобы грабить англосаксонские берега, убивать, жечь и насиловать, но в тот год у Альфреда были наготове собственные суда.
И мы вышли в море.

Глава восьмая

Зимой, весной и летом 875 года мы ходили вдоль южного побережья Уэссекса. Нас разделили на четыре флотилии, Леофрик командовал «Хеахенгелем», «Керуфином» и «Кристенликом» – то есть «Архангелом», «Херувимом» и «Христианином». Названия эти выбрал Альфред. Хакка, возглавлявший весь флот, ходил на «Евангелисте», вскоре снискавшем репутацию несчастливого, хотя единственное несчастье этого судна заключалось в том, что на его борту находился Хакка. Он был неплохим человеком, щедрым на подарки, но корабли ненавидел и хотел воевать на твердой земле. Для «Евангелиста» это означало, что он вечно стоял в порту Гемптона на бесконечном ремонте.
В отличие от «Хеахенгеля».
Я работал веслом, пока тело не начинало неметь, а руки не дубели, зато благодаря гребле я нарастил мускулы, очень крепкие мускулы. Теперь я был большим, высоким и сильным, а в придачу задиристым и нахальным. Больше всего мне хотелось испытать «Хеахенгель» против какого-нибудь датского корабля, но наш первый бой обернулся настоящей катастрофой.
Мы очутились у побережья Суз Сеакса – чудесного побережья с одинокими белыми утесами. «Керуфин» с «Кристенликом» ушли далеко в море, а мы скользили вдоль берега в надежде заманить в устроенную нами засаду какой-нибудь корабль викингов. Ловушка сработала, только викинги нас обставили. Их судно было меньше, гораздо меньше; мы преследовали их наперекор приливной волне, нагоняя с каждым взмахом весел, но потом они увидели идущих с юга «Керуфина» и «Кристенлика»: солнце вспыхивало на их мокрых веслах, носы взбивали волны в белую пену. И тогда датский рулевой развернул судно, словно оно болталось на веретене, и теперь сильный прилив помогал датчанам, идущим нам навстречу.
– На них! – проревел Леофрик правившему судном Верферту, но тот свернул в сторону, испугавшись столкновения.
Я видел, как весла датчан скользнули в уключины, когда их корабль приблизился, а затем он промчался мимо, ломая наши весла одно за другим, – весла вдвигались в уключины с силой, способной переломать человеку ребра. Датские лучники, а на их борту было пятеро, начали стрелять. Одна стрела впилась в шею Верферту, палуба под ним была залита кровью. Леофрик ревел в бессильной ярости, а датчане, снова выдвинув весла, как ни в чем не бывало мчались прочь на быстро уходящей волне, в то время как мы бессильно качались на воде.
– Ты когда-нибудь управлял кораблем, Эрслинг? – поинтересовался Леофрик, оттаскивая в сторону мертвого Верферта.
– Да.
– Тогда берись за рулевое весло.
Мы дотащились до дома на уцелевших веслах, получив два урока: на борту необходимо иметь запасные весла и лучников. Вот только олдермен Фреола, командир хамптонскирского фирда, заявил, что лишних лучников у него нет, их и так слишком мало.
– На корабли и без того ушло слишком много воинов, – сказал он, – и вообще, лучники вам ни к чему.
Хакка, его брат, посоветовал нам не приставать к олдермену по пустякам.
– Просто мечите копья, – посоветовал он.
– Мне нужны лучники! – настаивал Леофрик.
– Нету! – сказал Хакка, разводя руками.
Отец Виллибальд решил написать письмо Альфреду.
– Он меня послушает, – сказал он.
– Ну напишешь ты ему, и что потом? – угрюмо спросил Леофрик.
– Ясное дело, он пошлет лучников! – радостно сообщил отец Виллибальд.
– Письмо, – сообщил Леофрик, – попадет к его чертовым секретарям. Все эти секретари – монахи, и они складывают все письма в кучу, которая убывает очень медленно. Когда Альфред наконец увидит письмо, он попросит совета, и два его проклятых епископа скажут свое слово, а потом король напишет нам, желая узнать подробности, и так будет тянуться до самого Сретенья… Но к тому времени мы уже будем лежать мертвыми, с датскими стрелами в спине.
Он сверкнул на Виллибальда глазами. Я начал любить Леофрика еще больше. Он увидел, что я радостно скалюсь, и спросил:
– В чем дело, Эндверк?
– Я добуду тебе лучников, – сказал я.
– Как?
С помощью монетки из сокровищ Рагнара: мы принесли ее на рынок в Гемптоне, сказав, что золотая монета со странными надписями достанется лучшему стрелку, который через неделю, считая с этого дня, выиграет состязание лучников. Монета стоила больше, чем многие люди зарабатывали за год. Леофрику было любопытно, откуда она взялась, но я наотрез отказался рассказать об этом и просто расставил мишени.
По всем окрестностям разлетелась весть, что дешевые стрелы могут принести драгоценное золото, и больше сорока человек явились на испытание. Мы просто загнали двенадцать лучших лучников на борт «Хеахенгеля» и еще по десять – на «Керуфина» и «Кристенлика», а затем вышли в море. Те, что угодили к нам на борт, естественно, возмущались, но Леофрик рыкнул на них, и они вдруг решили, что всю жизнь мечтали только о том, чтобы ходить вместе с нами под парусом вдоль уэссекского побережья.
– Из того, что выходит из козлиной задницы, – заявил мне Леофрик, – ты не самое бесполезное.
– Когда вернемся, у нас будут неприятности, – предупредил я.
– Ясное дело, будут, – согласился он. – За нас возьмутся и шериф, и олдермен, и епископ, и все они, вместе взятые.
Он вдруг захохотал, что случалось крайне редко.
– Так что придется сначала убить нескольких датчан.
И мы это сделали. Совершенно случайно мы повстречались с тем самым кораблем, который так нас опозорил, и викинги попытались повторить прежний трюк, но на этот раз я развернул «Хеахенгеля» им навстречу, наш нос ударил им в корму, наши двенадцать лучников начали стрелять по датским гребцам. «Хеахенгель» опрокинул датское судно на бок, наполовину затопил и лишил возможности уйти. Леофрик повел людей в атаку, и вода окрасилась кровью викингов. Двоим из наших удалось связать корабли друг с другом, дав мне возможность оставить рулевое весло.
Не удосужившись надеть шлем и кольчугу, я прыгнул на вражеский борт со Вздохом Змея в руке и присоединился к свалке. В средней части палубы щиты стучали о щиты, летали копья, мелькали мечи и топоры, стрелы проносились над головами, люди кричали, люди умирали… Ярость битвы, радость песни клинка – и все кончилось раньше, чем к нам успели подойти «Керуфин» с «Кристенликом».
Как же я это любил! Быть молодым, быть сильным, иметь славный меч и остаться в живых. В команде датчан было сорок шесть сильных мужчин, и все, кроме одного, погибли, да и тот уцелел лишь потому, что Леофрик ревел, что надо взять кого-нибудь в плен. Погибли и трое наших, а шестеро были тяжело ранены и умерли уже на берегу. Но мы захватили корабль викингов и привели с собой в Гемптон. Под его залитой кровью палубой обнаружился сундук с серебром, который датчане похитили в монастыре на острове Уихт. Леофрик щедро одарил лучников, поэтому, когда мы высадились на берег и шериф потребовал, чтобы мы их отпустили, всего двое захотели уйти; остальные увидели, что им предоставляется шанс разбогатеть, и остались.
Пленника звали Хрой. Его лорд, погибший в бою, звался Туркиль и служил Гутруму, который сейчас находился в Восточной Англии и называл себя королем этой страны.
– Он по-прежнему носит в волосах костяшку? – спросил я.
– Да, лорд, – ответил Хрой.
Он назвал меня лордом не потому, что я был олдерменом, об этом он просто не знал. Он назвал меня так потому, что не хотел, чтобы я убил его, закончив допрос.
Хрой полагал, что Гутрум в этом году не нападет.
– Он дожидается Хальфдана, – пояснил он.
– А где Хальфдан?
– В Ирландии, лорд.
– Мстит за Ивара?
– Да, господин.
– Ты знаешь Кьяртана?
– Я знаю троих с таким именем, господин.
– Кьяртана из Нортумбрии, – уточнил я, – отца Свена.
– Вы говорите о ярле Кьяртане?
– А он уже называет себя ярлом?
– Да, господин, и он по-прежнему в Нортумбрии.
– А Рагнар? Сын Рагнара Бесстрашного?
– Ярл Рагнар с Гутрумом, лорд, в Восточной Англии. У него четыре корабля.
Хроя заковали в цепи и отправили под охраной в Винтанкестер – Альфред любил поговорить с датскими пленниками. Я не знаю, что случилось с Хроем потом. Возможно, его повесили или обезглавили, потому что христианское милосердие Альфреда не распространялось на язычников-пиратов.
А я думал о Рагнаре Младшем, теперь ярле Рагнаре, гадая, встречусь ли с его кораблями у берегов Уэссекса. Еще я думал – не солгал ли Хрой, что Гутрум не придет этим летом. Мне казалось, он мог и солгать, потому что на Британских островах было неспокойно. Датчане из Мерсии напали на бриттов Северного Уэльса – я так и не узнал из-за чего; датские отряды совершали вылазки по всей англосаксонской границе, и я подозревал, что эти набеги имели целью выявить слабые места англосаксов перед тем, как Гутрум приведет свою Великую Армию. Но армия не пришла, а когда лето было в разгаре, Альфред почувствовал себя настолько уверенно, что оставил войско в Северном Уэссексе и отправился проведать свой флот.
Его прибытие совпало с известием о том, что семь датских кораблей видели у Хейлинсига, острова на востоке от Гемптона. Слух подтвердился, когда мы увидели дым, поднимающийся от обнесенного частоколом селения. Лишь половина наших кораблей находилась в Гемптоне, остальные ушли в море, а один из стоящих в порту, «Евангелист», находился в верфях, ему чистили днище. Хакки не было в Гемптоне – вероятно, уехал к брату. Он, конечно, будет переживать, что пропустил визит короля, но Альфред нас не предупредил, наверное, хотел увидеть, как все обстоит, когда мы не готовы к смотру. Едва услышав о датчанах у Хейлинсига, король приказал нам выйти в море и сам взошел на борт «Архангела» вместе с двумя телохранителями и тремя священниками, одним из которых оказался Беокка.
Последний подошел ко мне и встал у рулевого весла.
– А ты стал еще больше, Утред, – сказал он почти с упреком. Сейчас я был на добрую голову выше его и куда шире в плечах.
– Если бы ты сидел на веслах, отец, – сказал я, – ты бы тоже стал больше.
Он захихикал.
– Не могу представить себя на веслах, – сказал он, затем указал на рулевое весло. – С этим трудно управляться?
Я предложил ему самому немного развернуть корабль, и его косые глаза широко раскрылись от изумления, когда он попытался потянуть весло и ощутил сопротивление воды.
– Тут нужна сила, – сказал он, отдавая весло. – Ты счастлив, правда?
Его вопрос прозвучал почти как обвинение.
– Да, счастлив.
– Так не должно было быть, – заявил он.
– Неужто?
– Альфред думал, что служба здесь будет для тебя унизительной.
Я уставился на короля, который стоял на носу с Леофриком, и вспомнил медоточивые слова о том, что я стану учить корабельную команду. Он прекрасно сознавал мою бесполезность, но все-таки подарил мне шлем и кольчугу, и я понял – почему. Чтобы заставить меня прослужить год, за который Леофрик выбьет из меня юношескую самоуверенность.
– Что, не вышло? – усмехнулся я.
– Он сказал, что тебя нужно укротить, как лошадь.
– Только я не лошадь, отец, а лорд Нортумбрии. О чем он думал? Что через год я сделаюсь кротким христианином, готовым нести свою ношу?
– А разве это плохо?
– Плохо. Ему нужны настоящие мужчины, чтобы сражаться с датчанами, а не святоши.
Беокка вздохнул, затем перекрестился, увидев, как несчастный отец Виллибальд перегнулся через борт и кормит рыб.
– Тебе пора жениться, Утред, – сказал Беокка серьезно.
Я изумленно взглянул на него.
– Жениться! Почему ты так говоришь?
– Ты уже достаточно взрослый.
– И ты тоже, – съязвил я. – Только ты не женат, почему же я должен?
– Я живу надеждой, – ответил Беокка.
Бедолага, он был косоглазым, с парализованной рукой и лицом больного хорька, все это не делало его привлекательным в глазах женщин. Потом он с жаром принялся меня убеждать:
– Есть одна молодая особа в Дефнаскире, ты должен с ней познакомиться, леди из очень хорошего рода! Очаровательное создание и…
Он замолк: видимо, список достоинств девушки на том и кончался или ему просто ничего больше не пришло в голову.
– Ее отец был шерифом, упокой Господи его душу. Чудесная девушка. Ее зовут Милдрит.
Беокка выжидательно улыбнулся.
– Дочка судьи, – сказал я без выражения. – Королевский судья? Шериф?
– Ее отец был шерифом только южного Дефнаскира, – Беокка передвинул покойного вниз по социальной лестнице, – но он оставил Милдрит наследство. Отличную землю рядом с Эксанкестером.
– Дочка шерифа, – повторил я, – а не олдермена?
– Кажется, ей шестнадцать лет, – продолжал Беокка, глядя, как полоса гальки на востоке становится все тоньше.
– Шестнадцать, – со злостью проговорил я, – и еще не замужем? Значит, она уродина.
– Это вряд ли имеет значение, – возразил Беокка сердито.
– Не тебе же с ней спать! – возмутился я. – Наверное, она еще и богомольна в придачу?
– Она добрая христианка, чему я весьма рад.
– Ты ее видел? – спросил я.
– Нет, – признался он, – но Альфред о ней рассказывал.
– Так это идея Альфреда?
– Он хочет, чтобы все его люди были обустроены, имели корни в этой земле.
– Я не его человек, отец. Я Утред из Беббанбурга, а лорды беббанбургские не женятся на богомольных уродливых потаскухах низкого звания.
– Ты должен с ней познакомиться, – настаивал он, хмуро глядя на меня. – Женитьба – чудесная вещь, Утред, предназначенная Господом для нашего счастья.
– Откуда ты знаешь?
– Потому что так и есть, – неуверенно сказал он.
– Я и без того счастлив, – заявил я. – Я сплю с Бридой и убиваю датчан. Найди Милдрит другого мужчину. Почему на ней должен жениться я? Господи, святой отец, тебе ведь уже под тридцать! Если ты не женишься в ближайшее время, так и помрешь девственником. Ты же девственник?
Он вспыхнул, но не ответил, потому что подошел Леофрик – мрачнее тучи. Он никогда не бывал веселым, но сейчас казался угрюмее, чем обычно, и я решил, что он поспорил о чем-то с Альфредом и продул спор. Следом за ним подошел и сам Альфред, его строгое лицо ничего не выражало. За королем тащились два священника, с пергаментом, чернилами и перьями – я понял, что они записывали разговор.
– А как думаешь ты, Утред, – обратился ко мне Альфред, – что важнее всего для корабля?
Один из священников обмакнул перо в чернила, собираясь записать ответ, и покачнулся, когда в судно ударила волна. Представляю, как выглядели их записи в тот день.
– Паруса? – допытывался Альфред. – Копья? Лучники? Щиты? Весла?
– Ведра, – ответил я.
– Ведра? – Он посмотрел на меня с негодованием, подозревая, что я потешаюсь над ним.
– Ведра, чтобы вычерпывать воду, господин, – сказал я, кивнув на днище «Хеахенгеля»: четыре человека черпали воду и выливали за борт, хотя немало воды попадало и на гребцов. – Что нам необходимо, господин, так это научиться конопатить суда.
– Запишите это, – приказал Альфред священникам, затем встал на цыпочки, глядя на приближающийся остров, рядом с которым видели вражеские корабли.
– Они давно ушли, – проворчал Леофрик.
– Молюсь, чтобы это было не так.
– Датчане не будут нас ждать, – сказал Леофрик. Он пребывал в отвратительном настроении, настолько гадком, что ворчал даже на короля. – Они не дураки, – продолжал он, – они высаживаются, грабят и уходят. Они уходят с приливами.
Прилив только что начался и работал против нас. Надо сказать, я так и не разобрался с приливами и отливами в этой местности. Здесь было в два раза больше высоких приливов, чем где-либо еще. Либо приливы в Гемптоне подчинялись собственным правилам, либо все законы природы спутали каналы.
– Язычники были здесь на заре, – сказал Альфред.
– Тогда они уже в нескольких милях от нас, – заявил Леофрик.
Он говорил с королем, как с одним из членов команды, без всякого почтения, но Альфред всегда терпимо относился к подобной наглости. Он понимал, насколько ценен Леофрик.
Но в тот день Леофрик ошибся. Корабли викингов не ушли, они все еще стояли возле Хейлинсига, все семь, – их взял в плен отлив. Теперь они ждали, когда вода поднимется и освободит их, но мы явились раньше и вошли в море, ставшее озером, через узкий рукав, начинавшийся у северного берега Соленте. В этом рукаве судно оказывалось среди топей, песчаных банок, островков и отмелей, не то что в водах Гевэска. У нас на борту был уроженец этой местности, который знал, как надо идти, а вот у датчан такого лоцмана не было. Их ввел в заблуждение ряд ив, воткнутых в песок при отливе для обозначения фарватера, и сейчас они прочно засели в илистом берегу.
И это было замечательно. Мы поймали их, словно лис в норе, нам оставалось только бросить якорь у выхода в море, понадеявшись, что якоря выдержат сильное течение, дождаться, пока датчане отчалят, а потом перебить их. Но Альфред торопился. Он спешил вернуться к своему войску и требовал, чтобы мы высадили его в Гемптоне до темноты. Поэтому нам приказали атаковать немедленно, хотя Леофрик был против.
Атака – это тоже замечательно, только мы не могли просто взять и подойти к илистому берегу: по узкому каналу нам пришлось бы идти по одному, и тогда первому кораблю выпало бы биться сразу со всеми семью драккарами. Потому мы долго гребли, чтобы приблизиться к врагам с юга; но таким образом мы открыли им выход из озера. Само собой, они выйдут, как только прилив поднимет их суда. Леофик ворчал в бороду, что мы все делаем неверно, и страшно злился на Альфреда.
Альфред между тем был зачарован видом вражеских кораблей, которых никогда не видел вблизи.
– Эти животные изображают их богов? – спросил он, указывая на чудищ, драконов и змеев на носу и корме кораблей.
– Нет, господин, это просто чудовища, – ответил я.
Я стоял рядом с королем, оставив рулевое весло на человека, знающего здешние воды. Когда я рассказал Альфреду, что резные головы можно снять с кораблей, чтобы не распугивать духов земли, он велел священнику:
– Запиши. А флюгеры на мачтах? – спросил король, глядя на ближайший, с нарисованным на нем орлом. – Тоже призваны отпугивать духов?
Я не ответил. Глядя на семь кораблей, застрявших в илистом берегу, я узнал один из них. «Летучий змей». Светлая полоса на обшивке была хорошо заметна, но я бы и без того его узнал. «Летучий змей», чудесный «Летучий змей», корабль-мечта, здесь, в Хейлинсиге.
– Утред? – окликнул король.
– Это просто указатели ветра, господин, – сказал я.
Если «Летучий змей» здесь, то здесь ли Рагнар? Или Кьяртан захватил корабль и нанял рулевого?
– Кажется, на украшение судна уходит много лишних усилий, – раздраженно заметил Альфред.
– Они любят свои корабли, – ответил я, – они сражаются за них. Тому, что любишь, оказываешь почести, господин. Нам тоже нужно украшать свои суда.
Я сказал это грубо, потому что считал – мы бы больше любили свои корабли, если бы на них были головы животных и они носили бы правильные названия, например: «Кровавый убийца», «Морской волк» или «Оставляющий вдов». А вместо этого «Хеахенгель» вел за собой по неверным водам «Керуфина» и «Кристенлика», а за ними следовали «Апостол» и «Эфтвирд», то есть «Судный день», – пожалуй, лучшее название во всем нашем флоте, потому что «Эфтвирд» отправил в объятия моря не один датский корабль.
Датчане копали, надеясь углубить предательский фарватер и поднять корабли на воду, но, когда мы подошли, поняли, что им не завершить столь грандиозное дело. Тогда они вернулись на корабли за доспехами, шлемами, щитами и оружием. Я натянул свою кольчугу – кожаные ремни на ней пахли застарелым потом, – закинул за спину Вздох Змея и привесил к поясу Осиное Жало. Это будет не морской бой, а обычный, на суше, клин на клин, свалка в грязи, но у датчан имелось преимущество: они могли встать там, где мы будем высаживаться. Они встретят нас, когда мы будем сходить с кораблей, – и мне это не нравилось. Я видел, что Леофрику тоже это не нравится, но Альфред сохранял спокойствие, натягивая шлем.
– Бог на нашей стороне, – сказал он.
– Он нам понадобится, – пробормотал Леофрик и закричал рулевому: – Придержи корабль!
Это было непросто, удержать «Хеахенгеля» неподвижно в бегущей воде, но мы стали табанить, и корабль крутнуло на месте, пока Леофрик вглядывался в берег. Полагаю, он выжидал, пока подтянутся остальные суда, чтобы высадиться всем вместе, но при виде полоски грязного песка у берега понял: если мы пришвартуем там «Хеахенгеля», мы успеем высадиться, не столкнувшись нос к носу с клином из семи команд викингов. Полоска песка была узкой, на ней могли встать в ряд три-четыре человека, и биться там сможет только равное число противников с обеих сторон.
– Подходящее местечко, чтобы умереть, Эрслинг, – сказал он мне и пошел вперед.
Альфред заторопился с нами.
– Жди! – рявкнул Леофрик на короля с такой яростью, что тот послушался. – Правь на эту косу! – проревел Леофрик рулевому. – Быстрее!
Рагнар был там. Я увидел орлиное крыло на шесте, а потом я заметил и его самого – в тот миг он выглядел в точности как отец, и мне показалось, что я снова стал мальчишкой.
– Готов, Эрслинг? – спросил Леофрик.
Он собрал полдюжины лучших своих воинов, все мы стояли на носу, за нами выстроились лучники, готовые прикрыть нас стрелами от датчан, которые спешили на узкую полосу грязного песка. Мы рванулись вперед, когда нос «Хеахенгеля» ударился о берег.
– Пора! – заорал Леофрик, и мы попрыгали с борта в воду, доходившую нам до колен, и интуитивно сомкнули щиты, строя клин.
Я схватился за Осиное Жало, когда к нам подбежали первые датчане.
– Убейте их! – заорал Леофрик, и я выбросил щит вперед.
Раздался оглушительный грохот железного умбона по дереву, топор промелькнул над моей головой, но человек, стоявший за мной, принял его на свой щит. Я ударил из-под щита, целя коротким мечом вверх, но угодил в щит датчанина; высвободил клинок, ударил снова и ощутил боль в правой ноге, когда лезвие проткнуло под водой мой сапог. Кровь окрасила воду, но я устоял на ногах и рванулся вперед, чуя датчан. Над головой кричали чайки, подбегало все больше викингов, но и наших становилось все больше, некоторые стояли по пояс в воде, и положение передних рядов теперь сравнялось, потому что никому не хватало места, чтобы достать оружие. Это был пыхтящий от натуги, чертыхающийся клин. Леофрик рядом со мной издал вопль, мы дружно нажали, и датчане отступили на полшага; наши стрелы полетели над головами, я ударил Осиным Жалом, ощутил, как оно прорезает кожу или кольчугу, повернул клинок в плоти, потянул назад, упираясь щитом и не высовывая головы из-за края, снова оттолкнулся щитом, снова вонзил клинок… Одна лишь грубая сила, толстый щит и отличная сталь, ничего больше. Мой противник тонул, кровь ручейками бежала от дергающегося тела. Наверное, мы что-то кричали, но я никогда не помнил – что. Запоминаются только удары, запах, оскаленные бородатые лица, злость.
Потом нос «Кристенлика» въехал в берег, ударил в задние ряды датчан, опрокидывая людей в воду, топя и калеча, и команда спрыгнула в мелкую волну с копьями, мечами и топорами. Подошел третий корабль, высадились новые люди, я услышал позади голос Альфреда, который кричал, чтобы мы прорвали ряды датчан, чтобы убили их.
Я всаживал Осиное Жало из-под щита в чью-то ногу, колол и снова толкал щитом, пока человек не падал.
Потом наш клин двинулся вперед, и мой враг попытался ударить меня в пах, но Леофрик обрушил на него топор, превратив его лицо в кровавую маску с раскрошенными зубами.
– Навались! – завопил Леофрик.
Мы теснили врага, а потом вдруг прорвались и побежали.
Мы не сломили их. Они бежали не от наших мечей и копий, а просто потому, что прилив поднял их корабли, и датчане кинулись спасать суда, а мы ковыляли за ними. Точнее, я ковылял: правая лодыжка кровоточила и болела. У нас по-прежнему не хватало людей на берегу, и мы не могли окружить врагов. Они грузились на корабли, но одна команда – все как один храбрецы – осталась на берегу, чтобы нас задержать.
– Ты ранен, Эрслинг? – спросил Леофрик.
– Пустяки.
– Оставайся здесь, – приказал он и построил команду «Хеахенгеля» в новый клин, который должен был прикончить этих отважных датчан.
Альфред тоже был там, его кольчуга ярко блестела, и датчане, наверное, поняли, что он большой человек, но не сошли со своих кораблей, чтобы его убить. Думаю, принеси Альфред свое знамя с драконом и сражайся под ним, датчане признали бы в нем короля и тогда остались бы, сражались и запросто могли бы убить Альфреда или захватить в плен. Но датчане не любили осложнять себе жизнь и больше всего боялись потерять свои суда, поэтому им не терпелось покинуть это место. Им пришлось пожертвовать одним кораблем, чтобы сохранить остальные, и этот корабль не был «Летучим змеем». Я видел, как «Змея» выталкивают на середину протоки, видел, как он медленно удаляется; весла ударяли больше по песку, чем по воде. Я зашлепал по волнам, оставив клин, оставив сражение где-то справа, и закричал вслед кораблю:
– Рагнар! Рагнар!
Стрелы свистели мимо. Одна ударила в щит, еще одна царапнула меня по шлему, и я подумал, что из-за шлема он меня не узнает, поэтому выронил Осиное Жало и обнажил голову.
– Рагнар!
Стрелы перестали сыпаться. Клин был разбит, люди умирали, но большинству датчан удалось уйти. Ярл Рагнар смотрел на меня, полоса воды между нами все расширялась, и я не мог понять по его лицу, о чем он думает. Но он приказал своим лучникам не стрелять, а потом сложил руки рупором.
– На этом же месте! – прокричал он мне. – Завтра на закате!
Весла ударили по воде, «Летучий змей» развернулся, словно танцор, весла взметнулись, и он ушел.
Я нашел Осиное Жало и вернулся, чтобы продолжить сражение, но все уже кончилось. Наши команды уничтожили команду датчан; только горстку оставили в живых по приказу Альфреда, а остальные окровавленными грудами лежали в приливных волнах. Мы стащили с них доспехи и оружие, сняли одежду и оставили белые тела чайкам. Их корабль, старый и подтекающий, оттащили в Гемптон.
Альфред был доволен. Вообще-то, он упустил шесть кораблей, но все равно то была победа, и весть о ней подбодрит его войска, сражающиеся на севере. Один из его священников допрашивал пленных, записывая их ответы на пергаменте. Альфред и сам задал несколько вопросов, которые перевел священник, а когда выяснил все, что хотел, вернулся на корму, где я снова стоял у рулевого весла. Король поглядел на кровавую лужицу под моей правой ногой.
– Ты хорошо сражался, Утред.
– Мы сражались плохо, господин, – ответил я, и это было правдой.
Их клин держался, и если бы им не пришлось спасать корабли, они могли бы загнать нас в море. Я дрался плохо. Бывают дни, когда меч и щит не слушаются тебя, когда враг кажется быстрее, и это был один из таких дней. Я злился на себя самого.
– Ты говорил с одним из них, – обвиняющим тоном сказал Альфред. – Я тебя видел. Ты говорил с одним из язычников.
– Я говорил ему, господин, что мать его шлюха, отец жарится в аду, а дети его – помет хорька.
Он скривился. Он не был трусом, Альфред знал, что такое боевая злость, но терпеть не мог оскорблений, какие выкрикивают воины. Думаю, он хотел, чтобы война была красивой. Он поглядел с кормы «Хеахенгеля» назад, туда, где умирающее солнце окрашивало оставленную кораблем дорожку в алый цвет.
– Год службы, который ты мне обещал, скоро кончится, – сказал он.
– Верно, господин.
– Буду молиться, чтобы ты остался с нами.
– Когда придет Гутрум, он придет с флотом, за которым не будет видно моря, и наши двенадцать кораблей будут разбиты.
Я подумал, что, возможно, как раз об этом и говорил королю Леофрик – о тщетности попыток остановить вторжение с моря двенадцатью неудачно названными судами.
– Если я останусь, – продолжал я, – какая от меня будет польза, когда флот не сможет выйти в море?
– Твои слова справедливы, – согласился Альфред. Видимо, они с Леофриком спорили о чем-то другом. – Но можно сражаться и на берегу. Леофрик говорит – ты лучший воин из всех, кого он когда-либо видел.
– Значит, он не видел себя, господин.
– Приходи ко мне, когда твой год истечет, и я найду тебе занятие.
– Да, господин, – ответил я, давая понять, что прекрасно знаю, чего он хочет, но подчиняться не стану.
– Ты должен понять кое-что, Утред, – сурово проговорил Альфред, – если кто-то командует моими войсками, этот кто-то должен уметь читать и писать.
Я чуть не засмеялся.
– Чтобы он мог читать псалмы, господин? – язвительно поинтересовался я.
– Чтобы он мог читать мои приказы, – холодно ответил Альфред, – и сообщать мне новости.
– Да, господин, – отозвался я.
В прибрежных водах Гемптона зажигали сигнальные огни, поэтому мы легко нашли путь домой. Когда мы бросали якоря, ночной ветер раскачивал отражения луны и звезд в воде. На берегу нас ждали огни, костры, эль, еда и смех, но самым важным для меня было обещание Рагнара встретиться со мной завтра.

* * *

Рагнар, конечно, отчаянно рисковал, возвращаясь на Хейлинсиг. Хотя, наверное, рассудил, и рассудил правильно, что весь следующий день нам придется приходить в себя после битвы. Нужно было позаботиться о раненых, наточить оружие, поэтому ни один наш корабль не вышел на следующий день в море.
Мы с Бридой доехали верхом до Хаманфунты, рыбацкой деревушки, жители которой ловили угрей и другую рыбу и выпаривали соль. За серебряную монетку наши лошади нашли приют в конюшне, и рыбак охотно согласился доставить нас на Хейлинсиг, где теперь никто не жил, потому что всех вырезали датчане. Этот человек не захотел нас ждать: он слишком боялся наступающей ночи и привидений, которые будут стонать и причитать над островами, но обещал забрать нас поутру.
Мы с Бридой и Нихтгенгой брели по острову: мимо того места, где лежали погибшие вчера датчане, которых уже клевали чайки, мимо сожженных хижин, где люди жили трудной жизнью между морем и болотом, пока не пришли викинги. Когда зашло солнце, мы принесли на берег обожженные головешки, я высек огонь, и пламя заплясало в полумраке. Брида тронула меня за руку, указывая на «Летучего змея», входящего в залив, – темный силуэт на фоне тускнеющего неба. Последние лучи солнца окрасили море в багровый цвет и тронули позолоту на драконьих головах «Летучего змея».
Я смотрел на корабль, размышляя, какой ужас вселяет подобное зрелище в англичан. Везде, где имелся ручей, залив или устье реки, народ со страхом ожидал появления кораблей викингов. Все боялись этих чудовищ, а людей на борту боялись еще больше и молили Бога спасти от ярости северян. Мне же такой вид очень нравился. Чудесный «Летучий змей». Его весла поднимались и падали, я слышал, как они поскрипывают в обтянутых кожей уключинах, видел на носу людей в доспехах, и вот корабль ткнулся в песок, и длинные весла замерли.
Рагнар спустил с носа лесенку. На всех датских кораблях есть такой трап, чтобы сходить на берег, и Рагнар медленно спустился по ступенькам, один. Он был в полных доспехах, в шлеме, с мечом, и, едва ступив на берег, рванулся к нашему костерку, как воин, явившийся мстить. Остановившись на расстоянии длины копья от нас, он поглядел на меня черными глазницами шлема.
– Это ты убил моего отца? – спросил он хрипло.
– Клянусь жизнью, – сказал я, – клянусь Тором, – я вытянул из-под одежды молот и крепко сжал его, – клянусь своей душой, – продолжал я, – это не я.
Он сбросил шлем, шагнул вперед и обнял меня.
– Я знал, что это не ты, – проговорил он.
– Это сделал Кьяртан, – ответил я, – мы все видели.
Мы рассказали ему, как ночевали в лесу, приглядывая за угольной кучей, как оказались отрезанными от дома, как дом подожгли и убили всех.
– Если б я мог убить хоть одного из них, – сказал я, – я бы убил, но тогда сам бы погиб, а Равн всегда говорил – необходимо, чтобы выжил хоть кто-то, чтобы рассказать обо всем.
– А что говорит Кьяртан? – спросила Брида.
Рагнар уже сидел с нами у костра, и двое его воинов принесли хлеб, сушеную рыбу, сыр и эль.
– Он говорит, что к дому пришли англичане, которых вел Утред, и что он, Кьяртан, отомстил им за сожжение, – негромко ответил Рагнар.
– И ты поверил ему? – спросил я.
– Нет, – признался Рагнар. – Слишком много народу утверждало, что это сделал он сам. Но ведь он теперь ярл Кьяртан, и у него втрое больше воинов, чем у меня.
– А Тайра? – спросил я. – Что говорит она?
– Тайра? – Он недоуменно посмотрел на меня.
– Тайра уцелела, – сказал я. – Ее увез Свен.
Рагнар молча глядел на меня. До сих пор он не подозревал, что его сестра жива, и я видел, как гнев озаряет его лицо. Потом он поднял глаза к звездам и взвыл по-волчьи.
– Это правда, – тихонько сказала Брида, – твоя сестра жива.
Рагнар выхватил меч, положил на песок и прикоснулся к клинку правой рукой.
– Даже если это будет последним, что я сделаю в жизни, – поклялся он, – я все равно убью Кьяртана, убью его сына, всех его друзей. Всех!
– Я тебе помогу, – сказал я.
Он посмотрел на меня сквозь огонь.
– Я любил твоего отца, он считал меня своим сыном.
– Я буду рад твоей помощи, Утред, – серьезно проговорил Рагнар. Стер с меча песок и убрал клинок в выстланные овчиной ножны. – Пойдешь с нами сейчас?
Соблазн был велик. Я даже удивился, насколько сильным оказался этот соблазн. Я хотел уйти с Рагнаром, хотел зажить той жизнью, какую вел при его отце, но нами правит судьба. Я должен был Альфреду еще несколько недель, все прошедшие месяцы я бился плечом к плечу с Леофриком, а общий клин связывает людей так же сильно, как любовь.
– Я не могу пойти с тобой сейчас, – сказал я, мечтая сказать иное.
– Я пойду, – сказала Брида, и я почему-то не удивился.
Она терпеть не могла сидеть на берегу в Гемптоне, пока мы ходили на корабле и сражались. Она ощущала себя лишней, бесполезной, нежеланной и, думаю, сильно скучала по жизни среди датчан. Она ненавидела Уэссекс, ненавидела священников, их неприятие всякого веселья.
– Ты видела смерть моего отца, – сказал Рагнар все так же серьезно.
– Да.
– Я охотно тебя приму, – проговорил он и снова взглянул на меня.
Я покачал головой.
– Сейчас я служу Альфреду. Но к зиме я буду свободен от клятвы.
– Тогда приходи к нам зимой, и мы отправимся на Дунхолм.
– Дунхолм?
– Теперь это крепость Кьяртана. Риксиг позволяет ему там жить.
Я подумал о дунхолмской крепости на утесе, окруженной рекой, защищенной скалой, высокими стенами и сильным гарнизоном.
– А если Кьяртан пойдет в Уэссекс? – спросил я.
Рагнар покачал головой.
– Не пойдет. Он не пойдет туда, куда пойду я, поэтому мне самому придется к нему идти.
– Значит, он тебя боится?
Рагнар улыбнулся, и если бы Кьяртан видел эту улыбку, он содрогнулся бы.
– Он боится меня, – подтвердил Рагнар. – Я слышал, что он отправил в Ирландию людей, чтобы меня убить, но их корабль выбросило на берег, и их перебили скрэлинги. Поэтому он живет в страхе. Он утверждает, что не убивал моего отца, но все равно боится меня.
– Осталось еще одно, – сказал я и кивнул Бриде, которая достала кожаный мешок с золотом, серебром и каменьями. – Это принадлежало твоему отцу, Кьяртан не смог найти клад, а мы нашли и кое-что истратили, но все оставшееся – твое.
Я подтолкнул к нему мешок и тут же стал бедным.
Рагнар не раздумывая толкнул его обратно ко мне, снова сделав меня богачом.
– Мой отец тебя любил, – сказал он, – а я и без того богат.
Мы ели, пили, спали, а на заре, когда призрачный свет задрожал над камышами, «Летучий змей» ушел.
Напоследок Рагнар задал вопрос:
– Тайра жива?
– Она выжила, – сказал я, – значит должна быть жива.
Мы обнялись, датчане ушли, и я остался один.
Я рыдал по Бриде. Я чувствовал себя обиженным. Я был слишком молод и не знал, каково это – быть покинутым. Всю ночь я пытался ее отговорить, но воля ее была крепкой, как сталь Элдвульфа, и она ушла с Рагнаром в утренний туман, оставив меня в слезах. В тот миг я ненавидел трех прях, которые жестоко скрутили тонкую нить…
А потом приплыл рыбак и отвез меня домой.

* * *

Осенние ветры дули на побережье. Флот Альфреда отвели на зимнюю стоянку и вытянули лошадьми и волами на берег. Мы с Леофриком отправились в Винтанкестер, но оказалось, что Альфред сейчас в своем доме в Сиппанхамме. Привратник впустил нас в замок: то ли он меня узнал, то ли испугался Леофрика. Мы переночевали там, но замок, несмотря на отсутствие Альфреда, по-прежнему был полон монахов, поэтому следующий день мы провели в ближайшем кабаке.
– Что будешь делать теперь, Эрслинг? – спросил Леофрик. – Снова принесешь клятву Альфреду?
– Не знаю.
– Не знаю, – передразнил он. – Ты что, потерял решимость вместе со своей девчонкой?
– Я могу вернуться к датчанам, – сказал я.
– Ага, тогда у меня появится возможность тебя убить, – обрадовался он.
– Или остаться с Альфредом.
– Почему бы и нет?
– Потому что он мне не нравится.
– Он и не должен тебе нравиться. Он твой король.
– Он не мой король, – возразил я. – Я нортумбриец.
– А, так ты, Эрслинг, нортумбрийский олдермен, вот как?
Я кивнул, потребовал еще эля, разломил кусок хлеба пополам и одну половинку придвинул к Леофрику.
– Что я должен сделать, так это вернуться в Нортумбрию. Там живет человек, которого я обязан убить.
– Месть?
Я снова кивнул.
– О кровной мести я знаю лишь одно, – сказал Леофрик, – она длится всю жизнь. У тебя еще много лет впереди, чтобы его убить, но только если ты сам выживешь.
– Выживу, – легкомысленно заверил я.
– Вряд ли, если датчане захватят Уэссекс. Нет, может, ты и будешь жить, но только под их властью, при их законах, под их мечами. Если хочешь быть свободным, оставайся здесь и сражайся за Уэссекс.
– За Альфреда?
Леофрик откинулся назад, почесался, рыгнул и сделал большой глоток эля.
– Я тоже его не люблю, – признался он, – и не любил его братьев, когда они были здесь королями. Я не любил его отца, когда тот был королем, но Альфред – другое дело.
– Да ну?
Леофрик постучал по иссеченному шрамами лбу.
– Он – чертов умник, Эрслинг! У него в голове больше, чем у нас с тобой, вместе взятых. Он знает, что нужно делать, и правильно оценивает свои силы. Он умеет быть безжалостным.
– Он король, он и должен быть безжалостным.
– Безжалостный, великодушный, богобоязненный, занудный – все это и есть Альфред, – угрюмо проговорил Леофрик. – Когда он был ребенком, отец подарил ему игрушечных воинов. Ну ты знаешь, такие деревянные. Обыкновенная игрушка. Он часто их выстраивал, и все они стояли ровными рядами, и на них не было ни пылинки!
Похоже, Леофрику это казалось отвратительным, потому что он сморщился.
– Когда ему исполнилось пятнадцать, он на некоторое время спятил. Не пропускал ни одну юбку в замке, думаю, и девок тоже выстраивал, убеждаясь, что на них нет ни пылинки, прежде чем засадить им.
– Я слышал, у него есть бастард, – сказал я.
– Осферт, – подтвердил Леофрик, удивив меня своей осведомленностью, – его держат в Винбурнане. Несчастному ублюдку сейчас уже лет шесть-семь. Только тебе не полагается о нем знать.
– Тебе тоже.
– Он прижил его с моей сестрой.
Леофрик заметил мое изумление.
– В нашей семье не я один такой красавец, Эрслинг. – Он налил себе еще эля. – Эдгит служила в замке, и Альфред утверждал, будто любит ее. – Он засопел, потом пожал плечами. – Правда, он до сих пор заботится о ней. Дает деньги, посылает священников за нее молиться. Его жена все знает о бедном бастарде и не позволяет Альфреду даже близко к нему подходить.
– Ненавижу Эльсвит, – сказал я.
– Адская сучка, – радостно согласился Леофрик.
– И мне нравятся датчане, – сказал я.
– Неужели? Тогда почему ты их убиваешь?
– Мне они нравятся, – повторил я, не ответив на вопрос, – потому что не боятся жизни.
– Ты хочешь сказать, что они не христиане.
– Они не христиане, – согласился я. – А ты?
Леофрик немного подумал.
– Наверное, христианин, – сказал он нехотя, – но ты-то не христианин, верно?
Я помотал головой и показал молот Тора. Леофрик засмеялся.
– Так что же ты будешь делать, Эрслинг, когда вернешься к датчанам? Если не считать кровной мести?
То был хороший вопрос, и я задумался так крепко, как позволял выпитый эль.
– Буду служить человеку по имени Рагнар, – ответил я наконец, – как служил его отцу.
– А почему же ты ушел от его отца?
– Потому что он погиб.
Леофрик нахмурился.
– Значит, ты сможешь оставаться у них до тех пор, пока твой лорд жив, так? А без лорда ты ничто?
– Я ничто, – признал я. – Но я хочу в Нортумбрию, хочу вернуть крепость отца.
– Рагнар сделает это для тебя?
– Возможно. Его отец сделал бы.
– И если ты вернешь свою крепость, – спросил он, – ты станешь там господином? Хозяином своих земель? Или над тобой будут стоять датчане?
– Править будут датчане.
– Значит, ты готов стать рабом? «Да, господин, нет, господин, позвольте подержать вам член, пока вы на меня мочитесь, господин!»
– А что будет, если я останусь здесь? – горько спросил я.
– Ты будешь командовать людьми.
На это я засмеялся.
– У Альфреда полно лордов, которые ему служат.
Леофрик покачал головой.
– Ничего подобного. Да, у него есть несколько хороших военачальников, но ему нужны еще люди. Я говорил с ним на корабле в тот день, когда от нас ушли паршивцы датчане, убеждал послать меня на берег и дать мне людей. Он отказал. – Леофрик ударил по столу мощным кулаком. – Я его просил, и я хороший воин, но ублюдок все равно мне отказал!
Так вот о чем у них шел спор.
– Почему же он тебе отказал?
– Потому что я не умею читать, – засопел Леофрик. – И не учусь! Я как-то раз пытался, но ни черта не понял. К тому же я не лорд! Даже не тан. Я всего лишь сын раба, который умеет убивать врагов короля, но Альфреду этого мало. Он говорит, я могу помогать, – Леофрик произнес это слово так, словно оно жгло ему язык, – кому-нибудь из олдерменов, но командовать не буду, потому что не умею читать и не могу научиться.
– Я могу, – сказал я.
Или то сказал выпитый мною эль?
– Как же долго ты соображаешь, Эрслинг, – ухмыльнулся Леофрик. – Ты чертов лорд и ты умеешь читать? Точно умеешь?
– Не совсем. Немного. Только короткие слова.
– Но ты можешь научиться?
Я призадумался.
– Научиться могу.
– И у нас двенадцать кораблей, ожидающих дела, поэтому приведем их к Альфреду, скажем, что теперь ими командует лорд Задница, и он даст тебе книжку, ты прочитаешь в ней расчудесные слова, а потом мы с тобой поведем паршивцев на войну и как следует поколотим твоих любимых датчан.
Я не сказал ни «да», ни «нет». Я сам не знал, чего хочу. Меня беспокоило то, что я готов был согласиться с каждым. Когда я разговаривал с Рагнаром, мне хотелось идти с ним, теперь же меня заворожила картина, нарисованная Леофриком. Я во всем сомневался, вот почему, не сказав ни «да», ни «нет», вернулся в замок и разыскал Меревенну. Оказалось, это и впрямь та девушка, из-за которой Альфред плакал в мерсийском лагере под Снотенгахамом. Я не сомневался, чего от нее хочу, и, сделав дело, плакать не стал.
А на следующий день, по настоянию Леофрика, мы поехали в Сиппанхамм.

Глава девятая

Полагаю, если сейчас вы читаете эти слова, значит вы освоили грамоту. Возможно, какой-нибудь проклятый монах или священник колотил вас по пальцам, таскал за волосы или придумывал что-нибудь похуже. Со мной, разумеется, ничего подобного не проделывали, я уже не был ребенком, зато вдоволь наслушался насмешек, сражаясь с буквами. В основном меня учил Беокка, постоянно жалуясь, что я отрываю его от основной работы – он составлял жизнеописание Свитуна.
Свитун был епископом Винтанкестерским во времена детства Альфреда, и теперь Беокка писал о жизни этого епископа. Еще один священник тут же переводил книгу на латынь (Беокка для этого недостаточно хорошо ее знал), а затем страницы отсылались в Рим, в надежде, что Свитуна признают святым. Альфред проявлял большой интерес к книге. Он то и дело заходил в комнату Беокки и спрашивал, известно ли тому, что однажды Свитун проповедовал форелям или пел псалмы перед чайками. Беокка с величайшим трепетом записывал все эти россказни, а когда Альфред уходил, нехотя возвращался к тексту, который заставлял меня разбирать.
– Читай громче, – обычно говорил он и тут же начинал возмущаться. – Нет, нет, нет! Шлюпка, там же было кораблекрушение! Это ведь жизнеописание святого Павла, Утред, апостол пережил кораблекрушение! А совсем не то, что ты прочитал!
Я посмотрел на него.
– Так здесь написано не «шлюха»?
– Нет, конечно! – сказал он, негодующе краснея. – Это слово значит… – Он замолчал, сообразив, что учит меня не значению английских слов, а только их прочтению.
– Проститутка, – завершил я. – Я знаю, что это значит. Даже знаю, сколько они берут. В кабаке Чада есть одна рыженькая, так она…
– «Шлюпка», а не «шлюха», – перебил он меня, – здесь написано «шлюпка». Читай дальше.
Это были странные недели. Я был уже воином, мужчиной, но в комнате Беокки снова становился ребенком и сражался с черными буковками, ползущими по растрескавшимся пергаментам. Я учился по жизнеописаниям святых, и в итоге Беокка не смог устоять – дал мне прочитать кое-что из составленного им лично жизнеописания Свитуна. Он ждал от меня похвал, но я только пожал плечами.
– Нельзя найти что-нибудь поинтереснее? – спросил я.
– Интереснее? – Здоровый глаз Беокки с негодованием уставился на меня.
– Что-нибудь о войне, – предложил я, – о датчанах. О щитах, мечах и копьях.
Он поморщился.
– Даже думать не хочу о подобных вещах! Есть разные стихи, – он снова поморщился, явно решив не показывать мне стихов о войне, – но это, – он постучал по пергаменту, – это же вдохновляет!
– Вдохновляет! То, как Свитун сделал целыми разбитые яйца?
– Это же святой, – укорил меня Беокка. – Женщина была старая и бедная, у нее оставались на продажу только эти яйца, а она оступилась и разбила их. Она могла бы умереть с голоду! Святой сделал яйца целыми, и, слава Господу, она продала их!
– Но почему Свитун просто не дал ей денег? – спросил я. – Не привел к себе домой и не накормил?
– Это же чудо! – настаивал Беокка. – Доказательство всемогущества Бога!
– Хотел бы я посмотреть на чудо, – сказал я, вспомнив смерть короля Эдмунда.
– В том проявляется твоя слабость, – сурово заявил Беокка. – Ты должен верить. Чудеса делают веру слишком легкой, вот почему ты никогда не должен о них просить. Гораздо лучше найти Бога через веру, а не через чудеса.
– Тогда зачем вообще нужны чудеса?
– Ох, Утред, читай дальше, – устало произнес несчастный священник, – ради бога, читай дальше.
Я читал. Но жизнь в Сиппанхамме состояла не только из чтения. Альфред не меньше двух раз в неделю выезжал на охоту, хотя это была не та охота, какую я видел на севере. Он никогда не гонялся за кабаном, предпочитая стрелять из лука по оленям. Дичь гнали на него загонщики, и, если олень долго не появлялся, Альфред начинал скучать и возвращался к своим книгам.
Мне казалось, он выезжает на охоту, потому что от короля этого ждут, а не потому, что ему самому это нравится. Я-то охоту любил. Я убивал волков, оленей, лис и кабанов и на одной из таких охот познакомился с Этельвольдом.
Этельвольд был старшим племянником Альфреда, тем мальчиком, который должен был стать королем после смерти своего отца, короля Этельреда. Теперь он, конечно, уже не был мальчиком, будучи всего на пару месяцев младше меня, и мы с ним были во многом схожи. За исключением того, что сперва отец, а затем и Альфред ограждали его от всего на свете, и он в жизни не убил ни одного человека и даже не участвовал в сражениях. Он был высоким, хорошо сложенным, сильным и диким, как необъезженный конь, с длинными темными волосами, узким лицом, как у всех в их роду, и выразительными глазами, не пропускавшими ни одной служанки. Действительно, ни одной. Он охотился со мной и Леофриком, напивался с нами, развратничал с нами, когда ему удавалось избавиться от монахов-телохранителей, и вечно жаловался на своего дядю – только мне, а не Леофрику, которого боялся.
– Он украл корону, – говорил Этельвольд об Альфреде.
– Совет старейшин тогда решил, что ты слишком молод, – заметил я.
– Но теперь-то я не так молод, а? – спросил он многозначительно. – Альфред мог бы и уступить.
Я посмаковал эту мысль вместе с элем, но ничего не ответил.
– Мне даже не дают сражаться! – горько проговорил Этельвольд. – Он говорит, я должен стать священником. Тупоголовый ублюдок!
Он выпил еще эля, потом серьезно посмотрел на меня.
– Поговори с ним, Утред.
– И что я ему скажу? Что ты не хочешь быть священником?
– Это он знает. Нет, скажи ему, что я буду сражаться с тобой и Леофриком.
Я немного подумал и отрицательно замотал головой.
– Ничего хорошего из этого не выйдет.
– Почему?
– Потому что он боится: вдруг ты сделаешь себе имя.
Этельвольд хмуро поглядел на меня.
– Имя? – не понял он.
– Если ты станешь знаменитым воином, люди пойдут за тобой. Ты принц, значит и без того опасен для Альфреда, и ему не нужно, чтобы ты стал в придачу знаменитым воином, ясно?
Я знал, что прав.
– Хренов богомолец, – сказал Этельвольд.
Откинул назад длинные темные волосы и задумчиво поглядел на Энфлэд, рыжую девицу, которая сдавала комнату в кабаке и недурно за это получала.
– Какая она все-таки хорошенькая, – заметил он. – А его однажды застукали с монашкой.
– Альфреда? С монашкой?
– Так мне рассказывали. Он вечно увивался за бабами. Не мог держать штаны застегнутыми! Теперь его пасут священники. Что я должен сделать, так это перерезать поганцу глотку! – продолжал он угрюмо.
– Скажешь это кому-нибудь, кроме меня, – заметил я, – и тебя повесят.
– Я могу сбежать и уйти к датчанам.
– Можешь, – ответил я, – они тебе будут рады.
– Я смогу быть им полезен? – уточнил он, доказав, что не полный дурак.
Я кивнул.
– Ты станешь тем, кем стали Эгберт, или Бургред, или этот, новый, из Мерсии…
– Кеолвульф.
– Королем на привязи, – договорил я.
Кеолвульф, мерсийский олдермен, был объявлен королем, поскольку Бургред протирал колени в Риме. И Кеолвульф был королем не больше, чем его предшественник Бургред. Он, конечно, чеканил монеты, вершил суд, но все знали, что главные в его совете – датчане и он не смеет их злить.
– Ты этого хочешь? – спросил я. – Сбежать к датчанам и быть им полезным?
Он покачал головой.
– Нет. – Этельвольд чертил на столе узор разлитым элем. – Лучше ничего не делать, – решил он.
– Ничего?
– Если ничего не делать, – убежденно заговорил он, – тогда негодяй может умереть сам. Он же вечно болеет! Он не протянет долго, верно? А его сын еще младенец. Если он умрет, я стану королем! О благой Иисус!
Эта божба относилась к двум священникам, появившимся в кабаке. Оба входили в свиту Этельвольда, хотя скорее были тюремщиками, чем придворными, и теперь пришли за ним, чтобы отвести в постель.
Беокка не одобрял моей дружбы с принцем.
– Он бестолковое создание, – предостерегал он меня.
– Такое же, как и я. Во всяком случае, ты сам мне так говорил.
– Вот и нечего поощрять собственную бестолковость, верно? А теперь прочитай нам, как святой Свитун построил Восточные Ворота.
К Богоявлению я уже читал, как какой-нибудь бойкий двенадцатилетний мальчишка, и Беокка сказал, что для Альфреда это будет в самый раз, он же не заставит меня читать теологические тексты, а просто хочет, чтобы я понимал его приказы. Если, конечно, решит доверить мне командование – в том-то и было дело. Мы с Леофриком хотели командовать войсками, именно поэтому я мирился с уроками Беокки и проникался чудесами святого Свитуна со всеми его форелями, чайками и разбитыми яйцами. Но вот получу ли я войско – это зависело от короля, а существовало не так много войск без командиров.
Армия англосаксов делилась на две части. Первая, поменьше, состояла из людей самого короля, его вассалов, охранявших Альфреда и его семью. Больше они ничего не делали, потому что были настоящими воинами. Но их было немного, и мы с Леофриком не хотели иметь с ними ничего общего, потому что присоединиться к королевской гвардии означало оказаться в непосредственной близости от Альфреда и, следовательно, ходить в церковь.
Вторая часть армии, гораздо бо́льшая, представляла собой фирд и в свою очередь делилась по графствам. Каждое графство, в котором имелся собственный олдермен и шериф, было обязано участвовать в вербовке фирда, то есть собирать со всей округи мужчин, способных держать оружие. Таким способом можно было собрать много народу. Например, Хамптонскир запросто мог дать три тысячи вооруженных человек, а в Уэссексе было девять графств, способных выставить столько же. Но за исключением тех, кто служил непосредственно олдермену, фирд состоял в основном из фермеров. У некоторых имелись щиты; копья и топоры – в изобилии, зато мечей и доспехов почти не было. Хуже того, фирд крайне неохотно покидал границы своего графства и еще неохотнее шел куда-то в сезон полевых работ. У холма Эска, в единственной битве, выигранной англосаксами у датчан, победу одержала королевская гвардия – Альфред с братом разделили ее пополам и нанесли стремительный удар. А фирд у Эска, как обычно, выглядел грозно, но вступил в бой лишь тогда, когда настоящие воины уже сделали всю работу. Короче говоря, фирд был так же полезен, как дыра в днище судна, но Леофрик надеялся найти людей именно там.
Кроме того, были еще команды кораблей, которые теперь напивались в кабаках Гемптона, – этих людей Леофрик тоже хотел заполучить, для чего требовалось убедить Альфреда освободить Хакку от должности командира. К счастью, сам Хакка прибыл в Сиппанхамм и умолял отозвать его из флота. Он каждый день молился и говорил Альфреду, что ни за что не хочет снова увидеть море.
– У меня морская болезнь, господин.
Альфред всегда сочувствовал людям, страдающим от хворей, потому что сам часто болел. Должно быть, он знал, что Хакка не в состоянии командовать кораблями, но проблема состояла в том, что Хакку некем было заменить. В конце концов король призвал четырех епископов, двух аббатов и одного священника, чтобы посоветоваться с ними, и я узнал от Беокки, что они молятся о новом назначении.
– Сделай же что-нибудь! – рычал на меня Леофрик.
– Что, черт побери, я могу сделать?
– У тебя же есть приятели-священники! Поговори с ними. Поговори с Альфредом, Задница.
Теперь он редко называл меня так, только когда сердился.
– Альфред меня не любит, – ответил я. – Если я попрошу отдать флот нам, король отдаст его кому угодно, только не нам. Может, вообще какому-нибудь епископу!
– Проклятье!
В итоге нас спасла Энфлэд. У рыжей девицы была добрая душа, а к Леофрику она питала особенно нежные чувства. Услышав наш спор, она присела рядом, стукнула ладонью по столу, призывая замолчать, и спросила, почему мы ругаемся. Потом чихнула, потому что была простужена.
– Мне нужно, чтобы эту бесполезную Задницу, – Леофрик указал на меня большим пальцем, – назначили командовать флотом. Только он слишком молод, слишком уродлив, слишком страшен и к тому же язычник, а Альфред слушается своры священников, которые вот-вот назначат главным какого-нибудь престарелого пердуна, который не отличит корабельного носа от собственного хрена.
– Каких священников? – поинтересовалась Энфлэд.
– Епископов Скиребурнана, Винтанкестера, Винбурнана и Эксанкестера, – сказал я.
Она улыбнулась, снова чихнула, а через два дня меня позвали к Альфреду. Оказалось, что епископ Эксанкестерский охоч до рыжих.
Альфред принимал меня в большом зале – красивой постройке с резными балками и стропилами, с каменным очагом посередине. Его гвардейцы остались у двери, за которой толпились в ожидании аудиенции просители, кучка священников молилась на другом конце зала, а мы с королем стояли в стороне от прочих, у очага. Во время беседы Альфред быстро вышагивал взад-вперед. Он сказал, что подумывает назначить меня командующим флотом. Только подумывает, подчеркнул он. Господь направляет его выбор, но королю нужно поговорить со мной и узнать, согласуется ли его собственная интуиция с советом Бога. Альфред очень полагался на интуицию. Как-то раз он долго рассказывал мне о «внутреннем глазе» человека, способном привести нас к высшей мудрости. С этим я бы согласился, хотя назначение командира флота не требует высшей мудрости – нужно просто найти хорошего рубаку, желающего убивать датчан.
– Скажи, – продолжал король, – обучение грамоте укрепило твою веру?
– Да, господин, – ответил я с наигранным жаром.
– В самом деле?
В его голосе прозвучало сомнение.
– Житие святого Свитуна, – сказал я, взмахнув рукой, словно от переполняющих меня чувств, – и истории Чада!
Я умолк, словно не находя достойных слов, чтобы выразить восхищение этим поразительным человеком.
– Благословенный Чад! – Альфред был счастлив. – Ты же знаешь, что люди и скот исцелялись благодаря его праху?
– Чудо, господин.
– Приятно слышать это от тебя, Утред, – сказал Альфред, – я рад, что ты обрел веру.
– Она дарует мне величайшую радость, – ответил я с честным выражением лица.
– Только с верой в Господа мы сможем противостоять датчанам.
– Именно так, господин, – отвечал я со всем пылом, какой сумел в себе отыскать, недоумевая, почему бы ему просто не назначить меня командиром флота и не покончить с этим.
Но король погрузился в воспоминания.
– Помню, когда я впервые тебя увидел, меня потрясла сила твоей детской веры. Она вдохновила меня, Утред.
– Рад это слышать, господин.
– Но потом, – он развернулся и нахмурился, – я заметил, что вера твоя ослабла.
– Господь испытует нас.
– Да! Это так!
Альфред вдруг поморщился. Он вечно был болен. Он лишился сознания от боли в день своей свадьбы, хотя, возможно, просто пришел в ужас, поняв, на ком женится. И потом его постоянно мучили резкие приступы боли. Хотя, как он однажды сказал, переносить эти приступы было легче, чем главную болезнь – чирьи. Вот они-то и были настоящим «эндверком», такие болезненные и кровоточащие, что по временам он не мог даже сидеть. Иногда чирьи проходили, но большую часть времени король страдал от болей в животе.
– Господь испытует нас, – продолжал он, – должно быть, он тебя проверял. Мне хочется думать, что ты прошел испытание.
– Уверен, что прошел, – сказал я серьезно, мечтая завершить наконец этот нелепый разговор.
– Но я все-таки сомневаюсь, назначать ли тебя командиром, – признался он. – Ты так молод! Правда, ты доказал свое рвение, выучившись читать, и ты благородной крови. Но ты по-прежнему больше любишь кабак, чем церковь. Разве не так?
От этих слов я онемел, во всяком случае на пару мгновений. Но потом вспомнил, что твердил мне Беокка во время своих нескончаемых уроков, и, не раздумывая, даже толком не понимая, что означают эти слова, произнес:
– Пришел Сын Человеческий, ест и пьет; и…
– …и говорят: «вот человек, который любит есть и пить вино, друг мытарям и грешникам», – закончил за меня Альфред. – Ты прав, Утред, верно меня укорил. Слава Господу! Христа обвиняли в том, что он проводит время в кабаках, а я и забыл. Это же Писание!
Бог мне помог, решил я. Этот человек упивался Богом, но не был глуп и снова нацелился на меня, как изготовившаяся к броску змея.
– Я слышал, ты проводишь время с моим племянником. Говорят, отвлекаешь его от уроков.
Я положил руку на сердце.
– Клянусь, господин, я не сделал ничего, только удерживал его от опрометчивых поступков.
И это была правда, почти правда. Я никогда не поощрял дикие мечты Этельвольда о том, чтобы перерезать Альфреду глотку или бежать к датчанам. Я поощрял пьянство, блуд и богохульство, но не считал это опрометчивыми поступками.
– Даю слово, господин.
Слово значило много. Все наши законы держались на слове. Жизнь, вассальная верность зависели от клятвы, и моя клятва убедила его.
– Благодарю тебя, Утред, – сказал Альфред серьезно. – Должен сказать, что, к моему изумлению, епископ Эксанкестерский видел во сне посланца Господа и тот сказал, что флотом должен командовать ты.
– Посланца Господа?
– Ангела, Утред.
– Великий Боже! – сказал я истово, думая, как развеселится Энфлэд, узнав, что теперь она еще и ангел.
– Но, – сказал Альфред и снова сморщился, словно боль пронзила его зад или живот. – Но… – продолжал он, и я понял, что это еще не конец. – Меня беспокоит, что ты нортумбриец и что твоя преданность Уэссексу исходит не от сердца.
– Но я здесь, господин.
– Однако надолго ли?
– Пока не уйдут датчане, господин.
Он не обратил внимания на мои слова.
– Мне нужны люди, связанные со мной божественным провидением! Богом, любовью, долгом, чувством и землями.
Король помолчал, подняв на меня глаза, и я понял, что главная проблема заключается в последнем слове – «земли».
– У меня есть земли в Нортумбрии, – сказал я, подумав о Беббанбурге.
– Англосаксонскими землями, которые будут принадлежать тебе, которые ты будешь защищать, за которые будешь драться.
– Благословенная мысль, – сказал я с упавшим сердцем, зная, к чему он клонит.
Только высказал он это не сразу, сначала сменил тему и заговорил, весьма рассудительно, о датской угрозе. Наши суда, сказал король, успешно отражали нападения викингов, но в этом году ожидается прибытие большого флота датчан, и, чтобы справиться с ним, двенадцати кораблей будет недостаточно.
– Я не могу потерять суда, поэтому, думаю, нам не придется сражаться на кораблях. Я ожидаю пешего вторжения язычников по Темезу, а их флот, скорее всего, придет с южного побережья. С одним нашествием я справлюсь, но не с двумя сразу, поэтому задачей флота будет преследовать корабли врага, нападать на них, отвлекать их. Заставлять глядеть в другую сторону, пока я буду уничтожать их армию.
Я сказал, что это прекрасная мысль. Так оно и было, хотя я не понял, как двенадцать кораблей могут отвлечь огромную флотилию. Но этот вопрос мог подождать до прибытия врага. Альфред вернулся к вопросу о земле – решающем факторе, от которого зависело, получу ли я флот.
– Я должен привязать тебя к себе, Утред, – честно заявил он.
– Я принесу клятву, господин.
– Конечно принесешь, – ответил он колко, – но я хочу, чтобы ты остался в Уэссексе.
– Это высокая честь, господин, – сказал я.
Что еще я мог ответить?
– Ты должен принадлежать Уэссексу, – заявил он, затем улыбнулся, словно и впрямь оказывая мне честь. – В Дефнаскире есть одна сирота, девушка, которую мне бы хотелось видеть замужем.
Я ничего не ответил. К чему протестовать, когда меч палача проделал уже половину пути?
– Ее зовут Милдрит, – говорил он, – она мне дорога. Благочестивая, скромная, верующая. Ее отец был судьей олдермена Одды, она принесет своему супругу земли, хорошие земли, и мне бы хотелось, чтобы этими хорошими землями владел хороший человек.
Я выдавил улыбку, надеясь, что она выглядит не слишком вымученной.
– Тот будет счастливчиком, господин, кто женится на девушке, которая вам дорога.
– Так иди же к ней, – приказал он, – и женись на ней, и тогда я назначу тебя командовать флотом.
– Да, господин, – ответил я.
Леофрик, ясное дело, хохотал как ненормальный.
– А он не дурак, а? – сказал он, отдышавшись. – Он делает из тебя англосакса. Что ты знаешь об этой Милтевэрт?
Милтевэрт – так называлась боль в селезенке.
– Милдрит, – сказал я. – Она богомольна.
– Понятно, что богомольна. Он не захотел бы, чтобы ты на ней женился, будь она потаскухой.
– Она сирота, – сказал я, – ей лет шестнадцать-семнадцать.
– Ого! Такая старая? Должно быть, уродливая корова! Но все равно, бедняжка, должно быть, протерла все колени, молясь об избавлении от такой Задницы, как ты. Но таков уж ее удел! Так что давай-ка женись, и отправимся убивать датчан!
Стояла зима. Рождество мы провели в Сиппанхамме, и оно было совсем не похоже на Йоль. А теперь мы двигались на юг – в мороз, дождь и ветер. С нами ехал отец Виллибальд, который по-прежнему был корабельным священником.
Я собирался добраться до Дефнаскира, совершить печальный свадебный обряд, а потом сразу вернуться в Гемптон и убедиться, что за зиму все работы на кораблях сделаны как следует. Именно зимой суда конопатят, скребут, чистят, готовят к весне. Мысль о судах заставила меня вспомнить датчан и Бриду; я гадал, где она теперь, что делает, встретимся ли мы когда-нибудь. Еще я думал о Рагнаре. Нашел ли он Тайру? Жив ли Кьяртан? Теперь они были для меня словно из другого мира, я знал, что оторвался от них и оказался вплетенным в холст благочестивой жизни Альфреда. Король пытался превратить меня в англосакса и почти преуспел. Теперь я поклялся сражаться за Уэссекс, видимо, ради этого мне придется жениться, но все равно меня не покидала давняя мечта вернуть Беббанбург.
Я любил Беббанбург и почти так же сильно полюбил Дефнаскир.
Когда Тор создавал мир из туши Имира, ему отлично удался Дефнаскир и соседнее графство, Торнсэта. То были прекрасные края: низкие холмы и быстрые ручьи, богатые поля и жирные земли, вересковые пустоши и уютные бухты. На такой земле можно жить очень неплохо, я был бы счастлив в Дефнаскире, если бы не любил сильнее Беббанбург.
Мы ехали через долину реки Уиск, мимо ухоженных полей с красноватой почвой, мимо приземистых деревенек и больших замков, пока не добрались до Эксанкестера, главного города герцогства. Его построили римляне, возвели на холме над Уиском крепость, окружив стеной из кремня, камня и кирпича, и стена эта стояла до сих пор. Когда мы приблизились к северным воротам, навстречу нам вышли стражники.
– Мы приехали к олдермену Одде, – сообщил Виллибальд.
– По какому делу?
– По королевскому, – гордо ответил Виллибальд, показывая письмо с королевской печатью.
Сомневаюсь, что стражники узнали печать, но ответ Виллибальда произвел впечатление, и нас пропустили в город, состоящий из разваливающихся римских построек, среди которых торчала рядом с замком Одды высокая деревянная церковь.
Олдермен заставил нас ждать, но наконец все-таки вышел в сопровождении сына и дюжины вассалов. Один из священников прочитал вслух письмо короля. Альфреду хотелось бы, чтобы Милдрит вышла замуж за его верного слугу, олдермена Утреда, и Одде предписывалось безотлагательно провести церемонию бракосочетания.
Одда не обрадовался этой новости. Он был пожилым, не моложе сорока, с седыми волосами и физиономией, нелепой из-за обилия бородавок. Его сын, Одда Младший, обрадовался еще меньше; услышав новость, он просто вышел из себя.
– Это не дело, отец… – начал он.
– Таково желание короля.
– Но…
– Таково желание короля!
Одда Младший умолк. Он был примерно моего возраста, приятный с виду, черноволосый, изящный, в расшитой золотой нитью черной одежде, чистенькой, как платье женщины, с золотым крестом на шее. Он угрюмо поглядел на меня: должно быть, я казался ему совершенным оборванцем. Рассмотрев меня и явно решив, что я не привлекательней мокрой дворняги, он развернулся на каблуках и выбежал из зала.
– Завтра утром, – с несчастным видом объявил Одда, – епископ вас обвенчает. Но сначала ты должен заплатить выкуп за невесту.
– Выкуп?
Альфред не упоминал ни о чем подобном, хотя, конечно, такова была традиция.
– Тридцать три шиллинга, – твердо произнес Одда, в его голосе слышалась скрытая издевка.
Тридцать три шиллинга были состоянием. Баснословным сокровищем. Цена хорошей военной лошади или корабля. Я опешил, у меня за спиной охнул Леофрик.
– Разве такова воля Альфреда? – спросил я.
– Такова моя воля, – заявил Одда, – потому что Милдрит – моя крестница.
Он больше не насмехался. Цена была велика, он сомневался, что я смогу заплатить. Если я не заплачу́, девушка мне не достанется, и, хотя этого Одда не знал, мне не достанется и флот. К тому же сумму в тридцать три шиллинга – или в триста девяносто шесть серебряных пенсов – мне придется удвоить: по традиции муж преподносил молодой жене после свадьбы сумму, равную выкупу, в знак того, что брак состоялся. Этот подарок уже не имел никакого отношения к Одде, и я сильно сомневался, захочу ли его преподнести.
Видя мои сомнения, олдермен Одда решил, что я не смогу заплатить выкуп, значит брачного договора не будет.
– Могу я познакомиться с леди? – спросил я.
– Ты познакомишься с ней на церемонии завтра утром, – твердо сказал Одда, – но только если заплатишь выкуп. В противном случае – нет.
Он расстроился, когда я раскрыл мешок и вручил ему один золотой и тридцать шесть серебряных пенни. Еще больше олдермен расстроился, увидев, что это не все мои деньги, но теперь он уже оказался в ловушке.
– Ты увидишь ее завтра в церкви.
– Почему не сейчас? – спросил я.
– Потому что она молится, – ответил олдермен и с этими словами отпустил нас.
Мы с Леофриком устроились на ночлег в таверне рядом с церковью, в которой вел службу епископ. В ту ночь я надрался, как заяц весной, и сцепился с кем-то, понятия не имею – с кем. Помню только, как Леофрик, который был не так пьян, как я, нас разнял и утихомирил моего противника. Потом я вышел во двор и выблевал весь выпитый эль, а после выпил еще. Спал я скверно и проснулся от стука дождя по крыше конюшни. Меня снова вырвало.
– Почему бы нам просто не уехать в Мерсию? – предложил я Леофрику.
Король одолжил нам лошадей, и я был не прочь их украсть.
– И что там делать?
– Найдем людей, – предложил я. – Будем драться.
– Не говори ерунды, Эрслинг. Мы хотим получить флот. А если ты не женишься на уродливой корове, я не смогу им командовать.
– Командовать им буду я.
– Но только если женишься, – заметил Леофрик. – Тогда ты будешь командовать флотом, а я буду командовать тобой.
Тут пришел отец Виллибальд, который ночевал в монастыре рядом с кабаком, и захотел убедиться, что я готов. Он встревожился, заметив мое состояние.
– Что у тебя с лицом? – спросил он.
– Какой-то негодяй ударил меня прошлым вечером, – сказал я. – Я был пьян. Он – тоже, но я был пьянее. Послушай моего совета, святой отец, никогда не дерись пьяным.
За завтраком я выпил еще эля. Виллибальд потребовал, чтобы я надел свою лучшую рубаху; нет смысла ее описывать, скажу только, что она была в пятнах и заплатах. Я бы предпочел кольчугу, но Виллибальд сказал, что эта одежда не для церкви. Полагаю, он был прав.
Я позволил ему почистить мою одежду и сам попытался отскоблить от шерстяной ткани самые большие пятна. Потом завязал волосы кожаным ремешком, привесил к поясу Вздох Змея и Осиное Жало. Виллибальд и тут встрял, сказав, что я не должен идти с оружием в святое место, но я настоял на своем. И вот, обреченный человек, я отправился в церковь вместе с Виллибальдом и Леофриком.
Дождь был такой, словно небеса решили излить на землю все свои воды. Дождь лупил по улицам, потоки бежали по канавам, сквозь соломенную крышу церкви лились целые ручьи. С востока дул пронизывающий ледяной ветер, врываясь во все щелки в стенах, пламя свечей на алтаре вздрагивало, некоторые свечи потухли. Церковь была небольшой, не больше сожженного дома Рагнара, должно быть, ее построили на римском фундаменте, потому что пол был выложен плитами, сейчас мокрыми от дождя. Епископ уже занял свое место, еще два священника суетились вокруг оплывающих на высоком алтаре свечей, и вот олдермен Одда привел мою невесту.
Она едва взглянула на меня – и разразилась слезами.

* * *

Чего я ожидал? Наверное, ожидал увидеть женщину, похожую на козу, с рябым кислым лицом, с задом, как у коровы. Ни от кого не требуется питать любви к жене, особенно при женитьбе ради земли или положения, а я женился как раз из-за земли. Она выходила замуж, потому что у нее не было выбора, и тут не о чем было особенно говорить, просто так уж устроен мир. Мне полагалось взять ее земли, править ими, чтобы они приносили доход, а Милдрит полагалось рожать мне сыновей и следить, чтобы на моем столе имелись еда и эль. В том состоит священная суть брака.
Я не хотел на ней жениться. По праву олдермена Нортумбрии я должен был жениться на дочери лорда, которая принесла бы мне больше земель, чем дюжина холмистых хайд в Дефнаскире. Я мог рассчитывать взять в жены девушку, которая увеличила бы владения и мощь Беббанбурга, но за неимением такой возможности женился на девушке низкого происхождения, и отныне она будет зваться леди Милдрит. Она могла бы выказать в ответ хоть какую-то признательность, а вместо этого плакала и даже попыталась вырваться из рук олдермена Одды.
Он, кажется, ей сочувствовал, но выкуп за невесту был уплачен, и ее подвели к алтарю, а епископ, вернувшийся из Сиппанхамма с ужасным насморком, должным образом обвенчал нас.
– И да пребудет с вами благословение Отца, Сына и Святого Духа, – проговорил он и собирался добавить «аминь», но вместо этого оглушительно чихнул.
– Аминь, – завершил Виллибальд.
Больше никто ничего не сказал.
И Милдрит стала моей.
Когда мы выходили из церкви, за нами наблюдал Одда Младший. Должно быть, он думал, что я этого не заметил, но я заметил и запомнил. Я понимал, почему он так смотрит.
Дело в том – и это сильно меня удивило, – что Милдрит была хороша собой. Словом «хороша» нельзя описать ее внешность, но так трудно вспомнить лицо из далекого прошлого. Иногда, во сне, я вижу ее, и тогда она как живая, но когда просыпаюсь и пытаюсь вспомнить ее лицо, мне это не удается. Я помню, что у нее была чистая светлая кожа, нижняя губа слегка выдавалась вперед, глаза были синие-синие, а волосы золотистые, как у меня. Она была высокой, что ей не нравилось, так как она считала, что это делает ее менее женственной, а на лице ее отражалось беспокойство, словно она вечно ожидала какой-то беды. Женщин такое выражение может красить, и, признаю, я и впрямь нашел ее весьма привлекательной. И это меня удивило. Даже поразило, ведь такая женщина давно должна была бы выйти замуж. Ей почти исполнилось семнадцать, а большинство женщин в таком возрасте уже имеют трех-четырех детей или же успевают погибнуть при родах.
Но когда мы ехали в ее поместье, лежавшее на западе от устья реки Уиск, я кое-что выяснил. Она сидела в повозке, запряженной двумя волами; отец Виллибальд настоял, чтобы повозку украсили гирляндами цветов. Мы, Леофрик, Виллибальд и я, ехали рядом с повозкой, и Виллибальд задавал вопросы, на которые Милдрит с готовностью отвечала, потому что он был священником и добрым человеком.
Ее отец, рассказала она, оставил ей земли и долги, причем долги превышали стоимость земель. Леофрик хмыкнул, услышав слово «долги». Я ничего не сказал, только неотрывно смотрел вперед.
Беды начались, рассказала Милдрит, когда ее отец отделил одну десятую своих поместий в качестве эльмесэкер, то есть сделал ее церковной землей. Церковь не владела этими угодьями, но имела право на все, что они приносили, будь то зерно или скот. Отец подарил землю, пояснила Милдрит, потому что все его дети, кроме нее, умерли и он желал снискать милость Бога. Я подозревал, что он желал снискать милость Альфреда, ведь в Уэссексе любой, надеявшийся продвинуться по службе, должен был заботиться о церкви, если хотел, чтобы король заботился о нем.
А потом пришли датчане, перерезали скот, урожай пропал, и церковь привлекла ее отца к ответу за то, что он не обеспечил обещанного церковникам дохода. Как я выяснил, в Уэссексе все следуют букве закона, а поскольку все законники – священники, вплоть до самого мелкого, то церковь и есть закон. И когда отец Милдрит умер, закон постановил, что тот задолжал церкви кругленькую сумму, больше, чем смог бы заплатить. Альфред, в чьих силах было простить долг, отказался это сделать. Значит, любой, женившийся на Милдрит, женился бы на долге. Ни один человек по доброй воле не захотел взвалить на себя подобную ношу, пока нортумбрийский дурак не угодил в сеть, словно пьяница, скатившийся с горки.
Леофрик захохотал. Виллибальд забеспокоился.
– И большой долг? – спросил я.
– Две тысячи шиллингов, господин, – ответила Милдрит еле слышно.
Леофрик едва не лопнул со смеху, и мне хотелось прибить его на месте.
– И долг каждый год увеличивается? – догадался Виллибальд.
– Да, – ответила Милдрит, избегая моего взгляда.
Человек разумный выяснил бы все подробности, прежде чем жениться, но для меня женитьба была дорогой к флоту. И вот теперь у меня был флот, и был долг, и была жена, и был новый враг, Одда Младший, который явно хотел сам заполучить Милдрит, однако отец его благоразумно отказался обременять свою семью разрастающимся долгом. А еще, как я подозревал, не хотел, чтобы сын женился на девушке ниже себя по происхождению.
Есть такая штука, как иерархия. Беокка частенько рассказывал мне об иерархии на небесах, возможно, там она тоже есть, только об этом я ничего не знаю. Зато знаю, как все устроено на земле. На самом верху король, ниже – его сыновья, потом идут олдермены, благородные землевладельцы, а без земли человек не может быть благородным. Правда, я таковым был, поскольку никогда не отказывался от своих притязаний на Беббанбург. Король и его олдермены – это сила королевства, те, у кого имеются огромные земли. Они собирают большие армии, за ними следуют менее знатные люди, обычно судьи и шерифы, которые отвечают за соблюдение законности в землях лордов (хотя шериф может лишиться своего положения, если вызовет недовольство господина). Шерифы избираются из сословия танов, богатых людей, способных привести за собой войско, но не имеющих таких обширных владений, как лорды вроде Одды или моего отца. За танами следуют простолюдины, все свободные люди; но если простолюдин вдруг лишится средств к существованию, он запросто может стать рабом, а это уже самый низ навозной кучи. Рабы могут – и зачастую так и происходит – снова сделаться свободными, однако если лорд не даст им денег или земли, скоро они снова становятся рабами. Отец Милдрит был таном, Одда сделал его судьей, чтобы тот поддерживал мир и порядок на просторах южного Дефнаскира, но у этого тана было мало земли, а его дурость уменьшила даже то немногое, чем он владел. Он оставил Милдрит почти нищей, неподходящей женой для сына олдермена, хотя и вполне подходящей для нортумбрийского лорда в изгнании. На самом деле она являлась еще одной пешкой на шахматной доске Альфреда, который отдал ее мне, чтобы я остался должен церкви изрядную сумму.
«Он просто паук, – с тоской думал я, – паук в черной рясе, плетущий липкую паутину, а я-то казался себе таким умным, когда разговаривал с ним в большом зале Сиппанхамма».
Вообще-то, я мог бы открыто молиться Тору и мочиться Альфреду на алтарь, он все равно отдал бы мне флот, поскольку понимал: судам не место в грядущей войне. Но он хотел связать меня по рукам и ногам, чтобы осуществить свои отдаленные планы относительно Северной Англии. И вот я был связан, а проклятый олдермен Одда дал мне угодить в ловушку.
Мысль об олдермене из Дефнаскира побудила меня задать вопрос.
– Какой выкуп за невесту отдал тебе Одда? – спросил я Милдрит.
– Пятнадцать шиллингов, господин.
– Пятнадцать шиллингов? – пораженно переспросил я.
– Да, господин.
– Дешевый ублюдок.
– Вытряхнем остальное из его распоротого брюха, – оскалился Леофрик.
Пара синих глаз поглядела на него, потом на меня, затем снова скрылась за вуалью.
Двенадцать хайд ее земли – отныне моей – состояли из обращенных к морю холмов над рекой Уиск. Местечко называлось Окстон, что означало просто «место, где разводят волов». Это был выпас, как сказали бы датчане. Солома на крыше дома так поросла мхом и сорняками, что дом походил на холмик, и там не было большого зала, а благородному лорду необходим большой зал, чтобы устраивать пиры для своих приверженцев. Зато там имелись коровник, свинарник и достаточно земли, чтобы прокормить шестнадцать рабов и пять семей арендаторов. Все они вышли поздороваться со мной, а из дома выбежали полдюжины слуг, в основном рабы, и горячо приветствовали Милдрит: она со смерти отца жила в доме жены олдермена Одды, а ее фермами управлял некто по имени Освальд, надежный, как хорь в курятнике.
В тот вечер мы ужинали горохом, пореем, черствым хлебом и кислым элем, но это был мой первый пир в собственном доме, над которым нависла угроза долга.
На следующее утро дождь прекратился, я поднялся с Милдрит на холм и посмотрел на раскинувшееся внизу море, сверкавшее за моими землями металлическим лезвием топора.
– А куда все бегут, когда приходят датчане? – спросил я, имея в виду слуг и арендаторов.
– В холмы, господин.
– Меня зовут Утред.
– В холмы, Утред.
– Ты не станешь убегать в холмы, – сказал я твердо.
– Нет?
Она испуганно распахнула глаза.
– Ты поедешь со мной в Гемптон, мы будем жить там, пока я командую флотом.
Она кивнула, явно забеспокоившись, и тогда я раскрыл ее ладонь и высыпал на нее тридцать три шиллинга – столько монет, что все не уместились в ее руке.
– Тебе, моя жена, – сказал я.
Потому что она стала ею. Моей женой. И в тот же день мы уехали, держа путь на восток, – муж и жена.

* * *

Теперь мой рассказ ускоряет ход. Он бежит все быстрей, как река, текущая с гор, как пенящийся на скалах поток, и становится злым и яростным, даже смятенным. Потому что настал год 876-й, когда датчане предприняли грандиозную попытку лишить Англию последнего королевства, и их натиск был мощным, диким и внезапным.
Армию вел Гутрум Невезучий. Он жил все это время в Грантакастере, называя себя королем Восточной Англии. Альфред, видимо, рассудил, что, когда армия Гутрума двинется в поход, это и будет долгожданным зна́ком, но англосаксонские шпионы оплошали и не смогли предупредить короля. Вся датская армия отправилась верхом, а войск Альфреда не оказалось в нужном месте: Гутрум повел своих людей на юг в обход Темеза и в обход всего Уэссекса, чтобы захватить одну надежную крепость на южном берегу. Крепость называлась Верхам и находилась чуть западнее Гемптона, хотя между нами и крепостью простиралась широкая полоса воды, называемая Пул. Армия Гутрума осадила Верхам, захватила крепость, расправилась со всеми монахинями в Верхамском монастыре – и все это до того, как Альфред успел понять, что происходит.
Засев в крепости, Гутрум оказался под прикрытием двух рек: одной – на юге от города, другой – на севере. На востоке простирался широкий спокойный Пул, а массивная стена и ров защищали единственный подступ с запада.
Флоту там было нечего делать. Едва услышав, что датчане взяли Верхам, мы вышли в море, но не успели дойти до открытой воды, как увидели их флотилию и расстались со своими иллюзиями.
Я никогда не видел такого количества кораблей. Гутрум прошел Уэссекс с тысячей всадников, а теперь по морю прибыло остальное его войско, и за судами не видно было моря. Там собрались сотни судов. Потом говорили, что их было триста пятьдесят, хотя я думаю – меньше, но все-таки никак не меньше двух сотен. Корабль за кораблем, драконий нос за змеиной головой – весла пенили волны, делая темные воды белыми, флот шел в бой, и все, что мы могли, это ускользнуть обратно в Гемптон и молиться, чтобы датчане не вошли за нами в гемптонский канал и не перерезали нас.
Они не стали этого делать. Флот шел на встречу с Гутрумом в Верхам, и громадное датское войско собралось в Южном Уэссексе. Я вспомнил совет, который Рагнар некогда дал Гутруму. «Раздели их армию», – сказал тогда Рагнар; значит, еще одно датское войско стоит где-то на севере. И когда Альфред двинется на эту вторую армию, Гутрум выйдет из-за стен Верхама, чтобы атаковать с тыла.
– Это конец Англии, – угрюмо сказал Леофрик.
Он нечасто впадал в уныние, но в тот день был сражен.
У нас с Милдрит имелся в Гемптоне дом, у самой воды, и Леофрик часто ужинал с нами. Мы с ним продолжали выводить корабли в море, теперь уже все двенадцать, в надежде застать врасплох какие-нибудь датские корабли, но они проходили через Пул большими караванами, не меньше тридцати судов, и я не смел рисковать флотом Альфреда. В середине лета датские суда вошли в воды Гемптона, поднявшись почти до самой нашей стоянки, и мы выстроили корабли, надели доспехи, наточили оружие и стали ждать атаки. Но они хотели драться не больше, чем мы. Чтобы подойти к нам вплотную, им пришлось бы пройти канал с илистыми берегами, где могли поместиться в ряд всего два судна, поэтому они просто подразнили нас и ушли.
Гутрум ждал в Верхаме, и только позже мы узнали, чего именно он ожидал: Хальфдана с объединенным войском северян, бриттов и валлийцев. Хальфдан находился в Ирландии, мстил за смерть Ивара, а теперь готовился привести свое войско и флот в Уэльс, чтобы собрать там большую армию, перевести за Сэфернское море и напасть на Уэссекс. Но если верить Беокке, вмешался Бог. Бог или три пряхи. Судьба правит всем, и пришло известие, что Хальфдан в Ирландии умер. Теперь из трех братьев остался один только Убба, но он находился далеко на севере. Хальфдана убили ирландцы, прикончили вместе с двумя десятками его воинов в жестоком бою и таким образом спасли в тот год Уэссекс.
Но мы в Гемптоне ничего об этом не знали. Мы совершали дерзкие вылазки и ждали известий о втором ударе, который должен был обрушиться на Уэссекс, да так и не обрушился. А когда на побережье начали задувать первые осенние ветры, от Альфреда прибыл гонец: армия стояла на западе от Верхама, и король требовал меня к себе. Гонцом оказался Беокка, и я, как ни странно, ему обрадовался, хоть и разозлился, что он передал королевский приказ устно.
– Для чего тогда я учился читать, если ты не принес мне письменного приказа?
– Ты учился читать, Утред, чтобы развить свой ум, – радостно пояснил священник – и тут увидел Милдрит.
Он принялся беззвучно разевать рот, словно выброшенная на берег рыба, и наконец спросил:
– А это кто? – после чего снова онемел.
– Леди Милдрит, – представил я.
– Дражайшая госпожа! – Беокка глотнул воздух и завилял всем телом, словно щенок, желающий, чтобы его приласкали. – Я знал Утреда, – с трудом выговорил он, – когда он был еще ребенком! Совсем-совсем маленьким!
– Ну, теперь-то он большой, – сказала Милдрит.
Беокка решил, это лучшая шутка, какую он когда-либо слышал, и захихикал совсем беспардонно.
– Зачем, – удалось мне заглушить его веселье, – я потребовался Альфреду?
– Потому что Хальфдан умер, слава Богу! С севера не придет никакая армия, слава Богу! И Гутрум хочет заключить соглашение, переговоры уже начались, слава Богу и за это!
Он так улыбался, словно сам все устроил. Возможно, так и было, потому что Беокка добавил:
– Смерть Хальфдана свершилась благодаря молитвам. И сколько же мы молились, Утред! Ты сознаешь силу молитвы?
– Воистину славен Господь, – ответила Милдрит за меня.
Она и впрямь была очень религиозна, но у кого нет недостатков? Еще она была беременна, хотя этого Беокка не заметил, а я ему не сказал.
Я оставил Милдрит в Гемптоне и поехал с Беоккой к армии англосаксов. Нас сопровождали гвардейцы короля, потому что дорога проходила рядом с северным берегом Пула и до начала переговоров датские суда совершали набеги на этот берег.
– Чего нужно от меня Альфреду? – продолжал я расспрашивать Беокку.
Хоть тот и заверял, будто понятия не имеет, у него должны были иметься на этот счет хоть какие-нибудь соображения. Но священник все отрицал, и в конце концов я оставил его в покое.
Мы прибыли под стены Верхама холодным осенним вечером. Альфред молился в своей палатке, служившей заодно королевской часовней, пока олдермен Одда и Одда Младший ждали снаружи. Олдермен сдержанно кивнул мне, его сын сделал вид, будто меня не замечает. Беокка вошел в палатку и присоединился к молитве, а я присел на корточки, достал из ножен Вздох Змея и принялся точить клинок на камне, который возил с собой.
– Готовишься к битве? – кисло спросил олдермен.
Я поглядел на его сына.
– Не исключено, – потом я снова посмотрел на отца. – Вы должны моей жене деньги, восемнадцать шиллингов.
Он покраснел и ничего не ответил, но его сын схватился за меч. Я улыбнулся и встал, в руке у меня был обнаженный Вздох Змея. Олдермен Одда сердито потащил сына прочь.
– Восемнадцать шиллингов! – крикнул я им вслед, потом снова уселся и провел камнем по длинному лезвию.
Женщины. Мужчины сражаются за них, и в этом заключается еще один урок, который нужно усвоить. Ребенком я считал, что мужчины бьются за землю или власть, но они так же часто бьются и за женщин. Мы с Милдрит понравились друг другу, но было ясно, что Одда Младший ненавидит меня за то, что я на ней женился. Интересно, во что может вылиться эта ненависть.
Беокка однажды рассказал мне сказку о том, как принц из дальних земель похитил дочь короля, а король в ответ привел свою армию в страну похитителя, и тысячи великих воинов пали, пытаясь вернуть похищенную. Тысячи! И все из-за одной женщины. Кстати, спор, о котором шла речь в начале моего повествования – соперничество между королем Осбертом из Нортумбрии и Эллой, пожелавшим стать королем, – тоже начался из-за того, что Элла украл жену Осберта. Я слышал, как женщины жалуются, будто у них мало силы, будто мужчины правят миром, – да, это так, зато у женщины есть сила, способная отправить мужчину сначала в бой, а затем в могилу.
Я размышлял обо всем этом, когда Альфред окликнул меня из палатки. У короля был блаженный вид, как всегда после молитвы, но шагал он несколько скованно – наверное, снова беспокоили чирьи. Ему все еще явно было не по себе, когда тем же вечером мы собрались за ужином. Подали невообразимую овсянку, какую я посовестился бы предлагать и свиньям, но сыра и хлеба оказалось вдоволь, так что я не остался голодным. Я заметил, что Альфред держится со мной холодно и едва замечает мое присутствие, и списал такое поведение на то, что флот не одержал за все лето ни одной победы. Но Альфред все-таки меня пригласил, и я недоумевал – зачем, если он собирается меня не замечать.
Однако на следующее утро, после молитвы, он меня позвал. Мы прогуливались рядом с королевской палаткой, над которой в лучах осеннего солнца развевалось знамя с драконом.
– Флот, – сказал Альфред, хмурясь. – Он может перекрыть датчанам выход из Пула?
– Нет, господин.
– Нет? – резко переспросил он. – Почему нет?
– Потому что у нас двенадцать кораблей, а у них больше двух сотен, господин. Мы могли бы уничтожить несколько датских судов, но в итоге они все равно нас потопят, и у вас не станет флота, тогда как у них по-прежнему будет больше двухсот кораблей.
Мне показалось, что Альфред и сам это знает, но ему все равно не понравился ответ. Он сморщился и молча сделал еще несколько шагов.
– Я рад, что ты женился, – отрывисто сказал он.
– На долге, – колко отозвался я.
Королю не понравился мой тон, но он меня не одернул.
– Долг этот, Утред, – укоризненно проговорил он, – долг церкви, и ты должен с благодарностью его принимать. Кроме того, ты молод, у тебя будет время выплатить все. Господь, не забывай, любит тех, кто с радостью дает.
Это было одно из любимых высказываний короля, после я слышал его тысячи раз. Альфред развернулся на каблуках и обернулся.
– Я жду тебя на переговорах. – И, не объясняя, для чего именно он меня ждет, не дав ответить, король ушел.
С Гутрумом шли переговоры. На полпути между лагерем Альфреда и западной стеной Верхама натянули полог, и под этим навесом выковывались условия перемирия. Альфред предпочел бы атаковать Верхам, но подступ к крепости был узким, стена высокой и очень крепкой, а датчан собралось бесчисленное множество. Решись король на такой рискованный шаг, датчане выиграли бы битву, и Альфред оставил мысль о нападении.
Что касается датчан, они оказались в ловушке. Они полагались на Хальфдана, который должен был ударить в тыл Альфреду, но Хальфдан погиб в Ирландии, а конных воинов Гутрума явилось слишком много, чтобы они могли уйти на кораблях. Их было столько же, сколько моряков, а если бы они попытались пройти по суше, им пришлось бы драться с Альфредом на узкой полоске земли между двумя реками, что означало бы огромные потери. Я помнил слова Равна о том, что датчанам нельзя терять много воинов, потому что они не смогут быстро заменить погибших. Конечно, Гутрум мог бы остаться там, где находился, но тогда Альфред, разумеется, осадил бы крепость: он уже распорядился опустошить все амбары, погреба и овины вокруг Пула. Грядущая зима погубила бы датчан.
Получалось, что обе стороны хотят мира. Альфред с Гутрумом уже давно обсуждали условия, а я приехал как раз к концу переговоров. Погода была уже не та, чтобы датский флот решился на длительное путешествие в обход южного побережья Уэссекса, поэтому Альфред разрешил Гутруму зимовать в Верхаме. Он также согласился поставлять датчанам провиант при условии, что они не станут совершать набегов, и согласился дать им серебра, зная, как падки датчане на серебро. Они, со своей стороны, обещали, что будут мирно зимовать в Верхаме, а весной тихо уйдут: корабли их вернутся в Восточную Англию, а конники пройдут через Уэссекс в сопровождении наших воинов, которые доведут их до самой Мерсии.
Ни одна из сторон не верила обещаниям другой, поэтому требовались гарантии: от каждой стороны нужны были заложники, причем высокого звания, иначе жизнь их ничего не будет стоить. К Альфреду привели дюжину незнакомых мне датских ярлов и столько же знатных англичан доставили к Гутруму.
Вот для чего меня позвали. Вот почему Альфред держался со мной так отчужденно: он с самого начала знал, что одним из заложников буду я. В тот год пользы от меня было немного, потому что флот не играл никакой роли в войне, но титул остался при мне, потому я и попал в число избранных. Я был олдерменом Утредом, славным только своей знатностью, и видел, как широко улыбался Одда Младший, когда мое имя назвали в числе заложников.
Гутрум с Альфредом принесли клятвы. Альфред настоял, чтобы датский вождь произносил клятву, положив правую руку на священные реликвии, которые Альфред постоянно возил с собой: перо голубя, выпущенного из ковчега Ноем, перчатку святого Седда и, самое главное, кольцо с ноги Марии Магдалины. Священное кольцо, как называл его Альфред. Озадаченный датчанин положил руку на кусочек золота и поклялся, что сдержит обещания, а потом потребовал, чтобы Альфред держал руку на кости в волосах Гутрума, и король англосаксов поклялся мертвой матерью вождя датчан, что сдержит слово. Лишь когда были произнесены клятвы, освященные золотом святой и костью матери, произошел обмен заложниками. Только тут Гутрум, должно быть, меня узнал, потому что окинул пристальным взглядом, а затем нас с церемониями доставили в Верхам.
Где меня приветствовал ярл Рагнар, сын Рагнара.

* * *

Это была радостная встреча. Мы с Рагнаром обнялись, как братья, – да я и считал его братом. Он хлопал меня по спине, наливал эль и рассказывал новости. Кьяртан и Свен все еще живы и по-прежнему в Дунхолме. Рагнар вызвал его на официальный разговор, куда обеим сторонам запрещалось приносить оружие, Кьяртан поклялся, что не повинен в сожжении дома, и заявил, что понятия не имеет, что случилось с Тайрой.
– Негодяй лгал, – сказал Рагнар, – я знаю, что лгал. А он знает, что умрет.
– Но не сейчас?
– А как я могу взять Дунхолм?
Брида тоже была здесь, она делила с Рагнаром постель и приветливо меня встретила, но не так радостно, как Нихтгенга, который скакал вокруг, вылизывая мне лицо. Брида удивилась, когда узнала, что я скоро стану отцом.
– Но это пойдет тебе на пользу, – заметила она.
– На пользу? Это почему?
– Потому что тогда ты станешь настоящим мужчиной.
Я думал, что и без того мужчина, хотя одного мне все-таки не хватало. Я никому в этом не признавался, ни Милдрит, ни Леофрику, ни Рагнару с Бридой. Я дрался с датчанами, видел, как горят корабли и тонут люди, но ни разу не сражался в большом клине. Я дрался только в маленьких, команда одного корабля на команду другого, но никогда еще не стоял на большом поле, не видел, как знамена врага закрывают солнце, не ощущал страха, который возникает, когда сотни или даже тысячи людей готовятся сойтись в кровавой схватке. Я был под Эофервиком и у холма Эска, видел, как сталкиваются два клина, но не сражался в переднем ряду. Я участвовал в битвах, но все они были маленькими, а маленькие битвы заканчиваются быстро. Я никогда не принимал участия в длительном кровопролитии, в том ужасном сражении, когда тобой овладевают усталость и жажда, а враги, хоть ты и перебил их уже немало, продолжают наступать. Только когда я испытаю все это, думал я, тогда и смогу назвать себя настоящим мужчиной.
Я скучал по Милдрит, и это меня удивляло. Еще я скучал по Леофрику, хотя и был несказанно рад обществу Рагнара.
Жизнь заложника оказалась легкой. Мы жили в Верхаме, сытно ели, глядя, как убывают серые зимние дни. Одним из заложников был кузен Альфреда, священник по имени Вэлла; он боялся и иногда плакал, но остальные были вполне довольны. Хакка, который когда-то командовал флотом, тоже оказался среди заложников, единственный, кого я знал. Но я проводил время с Рагнаром и его воинами, которые приняли меня за своего и даже снова пытались сделать из меня датчанина.
– У меня есть жена, – говорил я им.
– Так привози ее! – сказал Рагнар. – У нас вечно не хватает женщин.
Но я уже успел стать англичанином. Я не испытывал ненависти к датчанам; вообще-то, я предпочитал их общество обществу других заложников, но я был англичанином. Путь завершился. Беббанбург по-прежнему казался мне заманчивой целью, но, если я буду хранить верность Альфреду, я вряд ли снова увижу родные места. Альфред не сумел меня изменить, зато сумели Леофрик и Милдрит, или же трем пряхам наскучило меня дразнить.
Рагнар меня понял.
– Но если будет мир, – сказал он, – ты поможешь мне с Кьяртаном?
– Если? – повторил я.
Он пожал плечами.
– Гутрум по-прежнему хочет получить Уэссекс. Все мы хотим.
– Если будет мир, – пообещал я, – я приеду на север.
Но я сомневался, что настанет мир. Весной Гутрум уйдет из Уэссекса, заложников освободят – и что тогда? Датская армия по-прежнему существует, Убба еще жив, значит наступление на Уэссекс начнется снова.
Должно быть, Гутрум рассуждал точно так же: он расспрашивал всех заложников, пытаясь выяснить, насколько силен Альфред.
– У него огромные силы, – сказал я, – ты можешь перебить целую армию, но на ее место явится новая.
Конечно, то была чепуха, но чего еще он ожидал от меня услышать?
Сомневаюсь, что я убедил Гутрума, зато Вэлла, священник и кузен Альфреда, посеял в нем страх перед Богом. Гутрум часами беседовал с Вэллой, я частенько переводил их разговор – ярл спрашивал не о войсках и не о кораблях, а о Боге. Кто такой христианский Бог? Что Он дает? Гутрума зачаровала история о распятии; похоже, если бы хватило времени, Вэлла убедил бы его креститься. Вэлла, конечно, мечтал об этом и убеждал меня молиться за обращение Гутрума.
– Уже скоро, Утред, – взволнованно говорил он, – а когда он примет крещение, настанет мир!
Вот о чем мечтают священники. Я же мечтал о Милдрит и ребенке, которого она носила. Рагнар мечтал о мести. А Гутрум?
Несмотря на свой интерес к христианству, Гутрум мечтал лишь об одном.
Он мечтал о войне.

Часть третья
Клин

Глава десятая

Армия Альфреда ушла от Верхама. Англосаксы остались, чтобы присматривать за Гутрумом, но их было совсем мало, потому что содержать армию стоит недешево и, даже собравшись, она вечно норовит разойтись. Альфред воспользовался перемирием, чтобы разослать людей из фирда обратно по фермам, сам же со своими гвардейцами отправился в город Скиребурнан, в половине дня пути на северо-западе от Верхама. Там, к восторгу Альфреда, имелись и епископ, и монастырь.
Беокка рассказал мне, что Альфред всю зиму читал древние сборники законов Кента, Мерсии и Уэссекса. Без сомнения, он делал это, чтобы пополнить сборники собственных законов, что в итоге и произошло. Я уверен, в ту зиму он был счастлив, разбирая недостатки правления предков и мечтая об идеальном государстве, где церковь будет говорить нам, что делать, а король наказывать тех, кто не выполняет приказов церкви.
Хуппа, олдермен из Торнсэты, командовал теми, кто остался наблюдать за стенами Верхама, а Одда Младший возглавлял отряд всадников, объезжавший берега Пула, но все эти силы, вместе взятые, были очень маленьким войском. Они могли лишь следить за датчанами, да и с чего бы им заниматься чем-то другим? Все еще длилось перемирие, Гутрум поклялся на священном кольце, в Уэссексе царил мир.
Празднование Йоля в Верхаме прошло со скудным столом, хотя датчане старались как могли. По крайней мере, эля было вдоволь, и все напились. Но главное, благодаря чему мне запомнился тот Йоль: Гутрум плакал. Слезы градом катились по его лицу, пока арфист наигрывал тоскливую мелодию, а скальд читал поэму о матери Гутрума. Ее красота, говорил скальд, затмевала звезды, а ее доброта заставляла цветы расцветать среди зимы, чтобы склониться пред нею.
– Она была злобная сучка, – шепнул мне Рагнар, – и красивая, как ведро навоза.
– Ты ее знал?
– Равн знал. Он вечно повторял, что ее голосом можно было пилить деревья.
Гутрум оправдывал свое прозвище Невезучий. Он чуть было не получил Уэссекс, но тут смерть Хальфдана вырвала из его рук добычу. В том не было вины Гутрума, но в армии, оказавшейся в незавидном положении, зрело недовольство. Люди бурчали, что ничего хорошего не выйдет, пока их возглавляет Гутрум, и, возможно, из-за этого ропота Невезучий сделался мрачнее, чем обычно, а может, причиной того стал голод.
Потому что датчане голодали. Альфред держал слово и присылал еду, но ее вечно не хватало. Я не понимал, почему датчане не едят лошадей, которые пасутся на зимних полях между Пулом и крепостью, – эти лошади все больше тощали. Кроме жалкого выпаса, имелись еще остатки соломы, которые датчане нашли в городе, а когда солома кончилась, ее сняли с крыш нескольких домов Верхама, и на этих скудных кормах кони дотянули до ранней весны.
Я был рад первым признакам начала нового цикла: пели дрозды, собачьи фиалки распускались в укрытых от ветра местах, ветви орешника покрылись овечьими хвостиками, в болоте заквакали первые лягушки. Весна приближалась, и, когда зазеленеет трава, Гутрум уйдет, а заложников освободят.
Новости до нас почти не доходили, за исключением того, что рассказывали сами датчане, но иногда кто-нибудь из заложников находил письмо, приколотое к иве за воротами. Одно из таких писем было адресовано мне, и я впервые порадовался своему умению читать: отец Виллибальд написал, что у меня родился сын. Милдрит родила перед Йолем, мальчик здоров, она тоже здорова, мальчика назвали Утред. Я плакал, прочитав это. Я сам не ожидал, что так растрогаюсь, но вот растрогался-таки. Рагнар спросил, почему я плачу, а когда я объяснил, достал бочонок эля, и мы устроили праздник, хоть и невеликий. Он подарил мне тоненький серебряный браслет для новорожденного. У меня был сын. Утред.
На следующий день я помогал Рагнару спускать «Летучего змея» на воду – на зиму судно вытаскивали на берег, чтобы заново проконопатить. Теперь мы положили на дно камни в качестве балласта, поставили мачту, а потом убили зайца, который попался в силки на поле, где пытались пастись лошади. Рагнар обрызгал заячьей кровью нос корабля, прося Тора даровать «Змею» попутный ветер, а Одина – множество славных побед. Вечером мы съели зайца и допили эль, а на следующее утро явился корабль с драконом на носу, пришел из моря, и я удивился, что Альфред не приказал нашим кораблям охранять воды Пула. Ни одного английского корабля там не было, поэтому одинокий датский драккар поднялся по реке, привезя вести для Гутрума.
Рагнар понятия не имел, что это за корабль. Он решил, что из Восточной Англии, но ошибся. Еще он предположил, что корабль привез новости о жизни королевства, что тоже оказалось неверным. Судно явилось с запада, обогнув Корнуолум, из земель Уэльса, – но я узнал об этом уже потом и до поры до времени об этом не думал, потому что Рагнар сказал: нас скоро отпустят, очень скоро. Тогда я думал только о сыне, которого еще не видел. Утреде Утредсоне.
Тем вечером Гутрум устроил заложникам пир, отличный пир: еда и эль прибыли на новом корабле. Гутрум поблагодарил нас за то, что мы были добрыми гостями, подарил каждому по браслету и пообещал, что скоро все мы будем свободны.
– Когда? – спросил я.
– Скоро! – Он поднял рог с элем, его вытянутое лицо блестело в свете костров. – Скоро! Пейте!
Все мы пили, а после пира заложники, по настоянию Гутрума, пошли ночевать в монастырь. В дневное время мы были вольны бродить где вздумается, могли даже носить оружие, но на ночь он собирал всех заложников в одном месте, чтобы его воины в черных плащах могли нас караулить. Эти самые воины и явились к нам с факелами среди ночи. Они пинками подняли нас, приказав выйти наружу, и один из них ногой отпихнул Вздох Змея, когда я потянулся за мечом.
– Иди, – засопел он, но я снова протянул руку за оружием, и тогда древко копья ударило меня по голове, а еще два – по спине.
У меня не осталось выбора, и я вывалился за дверь, навстречу пронизывающему ветру, который принес с собой холодный моросящий дождь. Ветер рвал пламя факелов на улице, где собралось не меньше сотни вооруженных датчан. Они оседлали и навьючили отощавших лошадей, и первая мысль, мелькнувшая у меня в голове, была: нас проводят до лагеря англосаксов.
Гутрум, весь в черном, протиснулся через толпу своих людей. Никто не произнес ни слова. Мрачный ярл, как всегда носивший белую кость в волосах, кивнул, его черные воины выхватили мечи, и несчастный Вэлла, кузен Альфреда, умер первым из заложников. Гутрум слегка вздрогнул – подозреваю, что ему нравился Вэлла.
Я развернулся, готовый сражаться, пусть и без оружия, даже зная, что поединок окончится моей смертью. Меч уже устремился ко мне: датчанин в кожаном нагруднике с металлическими пластинами, улыбаясь, нацелил лезвие прямо в мой незащищенный живот. Он все еще улыбался, когда ему в лоб впился боевой топор. Помню звук, с которым ударил топор, струйки крови в пламени факелов, шум, с каким люди падали на мокрые булыжники улицы. Заложники протестующе кричали, умирая, но я остался в живых. Рагнар выдернул топор и стоял теперь рядом со мной с мечом в руке. Он был в доспехах, в полированной кольчуге, высоких сапогах и в шлеме, украшенном парой орлиных крыльев. В мятущемся свете задуваемых ветром факелов он казался богом войны, сошедшим на землю из Мидгарда.
– Должны умереть все! – настаивал Гутрум.
Остальные заложники уже умерли или умирали, их руки были в крови от тщетных попыток остановить клинки, и дюжина вооруженных датчан с обагренными кровью мечами теперь надвигалась на меня, чтобы завершить свой труд.
– Убейте его! – крикнул Рагнар. – Но сначала вам придется убить меня!
Его воины вышли из толпы и встали рядом со своим господином. Их было в пять раз меньше, но они были датчане и не выказывали страха.
Гутрум сверлил Рагнара взглядом. Хакка, все еще живой, дергался в агонии, и раздраженный этим зрелищем Невезучий выхватил меч и полоснул Хакку по горлу. Воины Гутрума снимали с покойников браслеты, которые всего несколькими часами раньше подарил им добрый хозяин.
– Должны умереть все, – повторил Гутрум, когда Хакка затих. – Альфред убьет теперь наших заложников, значит должно быть один к одному.
– Утред – мой брат, – ответил Рагнар, – убей его, господин, но сначала тебе придется убить меня.
Гутрум отступил.
– Сейчас не время датчанину драться с датчанином, – нехотя признал он и убрал меч в ножны, давая понять, что сохраняет мне жизнь.
Я прошелся по улице и нашел того, кто утащил Вздох Змея, Осиное Жало и мои доспехи. Он все безропотно мне вернул.
Воины Гутрума садились на коней.
– Что происходит? – спросил я Рагнара.
– А ты как думаешь? – резко ответил он вопросом на вопрос.
– Думаю, вы нарушаете перемирие.
– Мы зашли так далеко не для того, чтобы потом возвращаться назад, словно побитые псы, – сказал он, глядя, как я надеваю перевязь с Вздохом Змея. – Идем с нами!
– Куда?
– Брать Уэссекс, разумеется.
Не отрицаю, сердце мое дрогнуло перед соблазном пройти с датчанами диким маршем по всему Уэссексу, но я легко подавил это желание.
– У меня жена, – ответил я, – и ребенок.
Он поморщился.
– Альфред поймал тебя в силки, Утред.
– Не он, а три пряхи.
Урд, Верданди и Скульд, три женщины, что прядут нити нашей судьбы у подножия Иггдрасиля, решили все за меня. Судьба правит всем.
– Я возвращаюсь к жене, – сказал я.
– Но не сразу, – чуть улыбаясь, ответил Рагнар.
Он отвел меня к реке, и на небольшой лодке мы доплыли до того места, где стоял на якоре недавно проконопаченный «Летучий змей». Половина команды была уже на борту, и Брида тоже. Она дала мне на завтрак хлеба и эля, а с первыми рассветными лучами, когда небо посветлело настолько, что стала видна блестящая грязь берегов, Рагнар приказал поднять якорь. Мы дрейфовали вниз по течению с отливом, скользя мимо темных корпусов других датских кораблей, пока не вышли на широкое место, где можно было выдвинуть весла. Гребцы налегли, корабль описал изящную дугу, крылья весел по обоим бортам поднялись, и «Летучий змей» вылетел в Пул, где стояла на якоре бо́льшая часть датского флота.
Мы отошли недалеко – только до большого лысого острова посреди Пула, обиталища белок, чаек и лис. Рагнар направил корабль к берегу, а когда нос ткнулся в песок, обнял меня.
– Ты свободен, – сказал он.
– Спасибо тебе, – ответил я с жаром, вспомнив окровавленные тела в монастыре Верхама.
Он держал меня за плечи.
– Ты и я, – сказал он, – связаны друг с другом, как братья. Не забывай об этом. Теперь ступай.
Я похлюпал по отмели к берегу, а «Летучий змей», призрачно-серый в свете зари, двинулся обратно.
Брида прокричала прощальные слова, я услышал, как весла ударили по воде, и корабль ушел.
Этот островок был заброшенным местом. Когда-то здесь жили рыбаки и птицеловы, даже отшельник-монах обитал в пустом стволе дерева посреди острова, но с нашествием датчан все отсюда бежали, и от рыбацких хижин остались лишь обгорелые бревна на черной земле. Весь остров был моим, и отсюда я видел, как огромный датский флот двинулся к выходу из Пула. Там суда замерли, не выходя в море: дул сильный ветер, почти ураган, похолодало еще больше, с юга надвигался шторм, и волны ходили, пенные и дикие, за песчаной косой, защищавшей новую стоянку датчан. Датский флот перешел сюда, сообразил я, чтобы не стоять на реке, где экипажи кораблей стали бы легкой мишенью для лучников англосаксонского войска, которое вот-вот вернется в Верхам.
Гутрум уводил своих людей из Верхама, это было ясно. Все датчане, оставшиеся в городе, погрузились на корабли и ждали, пока наступит подходящая погода, чтобы уйти прочь. А куда – я понятия не имел.
Весь день дул южный ветер, все усиливаясь и брызгая дождем, и мне наскучило смотреть, как датские корабли качаются на якорях. Я прошелся по острову, обнаружил останки небольшой лодчонки, спрятанной в леске, и спустил ее на воду. Оказалось, эта развалина все же держится на плаву. Ветер как раз дул оттуда, где стоял флот датчан, и, дождавшись окончания прилива, я в почти до половины залитой водой лодке поплыл навстречу свободе; обломок дерева служил мне рулевым веслом. Завывал ветер, я промок и продрог, но к ночи достиг-таки северного берега широкого Пула. Там я снова превратился в одного из скедугенганов и крался через камыш и вереск, пока не добрался до твердой земли, где можно было спрятаться в кустах и поспать. Утром я пошел на восток, подгоняемый ветром и дождем, и к вечеру явился в Гемптон. Где выяснил, что Милдрит и моего сына здесь нет.
Их увез Одда Младший.
Отец Виллибальд все мне рассказал. Одда прибыл утром, когда Леофрик был на побережье, спасая лодки от ураганного ветра. Одда Младший сообщил, что датчане уходят, что они, надо полагать, убили заложников и в любой момент могут прийти в Гемптон, поэтому Милдрит надо бежать.
– Она не хотела уезжать, господин, – сказал Виллибальд робко. Его испугал мой гнев. – У них были лошади, господин, – добавил он, словно это что-то объясняло.
– И ты не послал за Леофриком?
– Они мне не позволили, господин. – Он помолчал. – Мы испугались. Датчане нарушили перемирие, и мы думали, ты погиб.
Леофрик выслал погоню, но поскольку прошло почти все утро, прежде чем он выяснил, что Одда увез Милдрит, он не знал, куда они могли уехать.
– На запад, – сказал я, – обратно в Дефнаскир.
– А что датчане? – спросил Леофрик. – Куда они идут?
– Обратно в Мерсию? – предположил я.
Леофрик пожал плечами.
– Через Уэссекс? Где ждет Альфред? Ты говоришь, они отправились на конях. Хорошие у них кони?
– Никуда не годные. Еле ноги волочат от голода.
– Значит, они идут не в Мерсию, – твердо сказал Леофрик.
– Может, хотят встретиться с Уббой, – предположил отец Виллибальд.
– Убба!
Я давно уже не слышал этого имени.
– Разное поговаривают, – взволнованно проговорил Виллибальд. – Будто бы он был в Уэльсе с бриттами. И будто бы у него флот на Сэферне.
Это было не лишено смысла. Убба заменил погибшего брата Хальфдана и, видимо, вел новую армию датчан на Уэссекс, но куда именно? Если он пересечет широкое море Сэферн, он окажется в Дефнаскире, но может пройти и по рекам, чтобы вторгнуться на земли Альфреда с севера. Хотя в тот миг мне было на это наплевать, я хотел только найти жену и ребенка. За моим желанием скрывалась гордыня, но не только. Мы с Милдрит хорошо подходили друг другу, я скучал по ней и хотел увидеть сына. Та церемония в заливаемой дождем церкви оказывала свое магическое воздействие: я хотел вернуть Милдрит, хотел наказать Одду Младшего за то, что он ее увез.
– Дефнаскир, – повторил я, – вот куда стремятся негодяи. Туда мы завтра и отправимся.
Я был уверен: Одда рвется за спасительные стены родного дома. Не потому, что боится моей мести, – он не сомневался, что я мертв, – но потому, что боится датчан. Я опасался, что датчане и впрямь могут перехватить его по дороге на запад.
– Отправимся вдвоем? – уточнил Леофрик.
Я покачал головой.
– Мы возьмем «Хеахенгеля» и всю команду.
Леофрик посмотрел на меня скептически.
– В такую погоду?
– Ветер стихает, – сказал я.
Так оно и было, хотя солома на крышах до сих пор шуршала, а ставни хлопали. На следующее утро ветер стал еще слабее, но по водам Гемптона все еще ходили пенные барашки, и волны сердито бились о берег, давая понять, что море за Соленте бурное и яростное. Однако в тучах, которые гнал по небу восточный ветер, появились просветы, и я не собирался ждать. Двое из команды, оба бывалые моряки, попытались отговорить меня от путешествия. Они сказали, что уже видели такую погоду и шторм еще вернется. Я отказался им верить, и, надо отдать им должное, эти люди все-таки пошли со мной, как и отец Виллибальд, ненавидевший море, а таких больших волн не видевший ни разу в жизни.
Мы вышли из вод Гемптона, подняли парус в Соленте, втащили весла на борт и понеслись, подгоняемые восточным ветром, словно за кормой у нас плыл сам Мировой Змей. «Хеахенгель» проложил путь по бурным волнам внутреннего моря, высоким и пенным, хотя мы все еще находились в месте, защищенном от бурь. Затем остались позади белые скалы Наэдлз острова Вихт, и нас встретили первые шумные волны открытого моря, и «Хеахенгель» склонился перед ними. Но мы все равно продвигались вперед. Ветер налетал порывами, солнце сверкало в просветах темных туч и блестело на вздыбленных волнах, и вдруг Леофрик заорал и показал куда-то.
Он увидел датский флот. Датчане, как и я, поверили, что погода стала лучше, и, должно быть, поспешили догнать Гутрума: вся флотилия выходила из Пула, огибая выступы скал, тоже направляясь на запад. Это означало, что они двигаются на Дефнаскир или же собираются дойти до Корнуолума и соединиться с войском Уббы в Уэльсе.
– Хочешь врезаться в них? – хмуро поинтересовался Леофрик.
Я налег на рулевое весло, поворачивая корабль к югу.
– Мы их обойдем.
Я имел в виду, что мы выйдем в море и вряд ли кто-нибудь из них удосужится нас преследовать. Они спешат добраться до места назначения, и, если повезет, быстрый «Хеахенгель» опередит датчан, которые едва-едва миновали остров.
Мы шли по ветру, и было радостно вести корабль по сердитому морю, хотя я сомневаюсь, что много радости испытывали те, кто вычерпывал воду со дна «Хеахенгеля». Один из черпальщиков поглядел за корму и вдруг окликнул меня; я обернулся и увидел идущий по рваным волнам черный шквал: злобный смерч из тьмы и дождя двигался быстро, так быстро, что Виллибальд, перевесившийся через борт и кормивший рыб, упал на колени, перекрестился и начал молиться.
– Убрать паруса! – крикнул я Леофрику.
Он бросился вперед, но было поздно, ураган нас нагнал.
Только что сверкало солнце, и вдруг мы оказались игрушкой в руках дьявола. Шквал врезался в нас, словно вражеский клин. Судно содрогнулось, вода и ветер внезапно погрузили нас во тьму, «Хеахенгель» развернуло боком к волне, и я ничего не мог сделать, чтобы его выровнять. Я увидел, как покатился по палубе Леофрик, когда корабль лег бортом на воду.
– Черпайте! – отчаянно закричал я. – Черпайте!
А потом огромный парус с оглушительным треском порвался в клочья, и обрывки захлопали по реям. Корабль медленно выпрямился, но теперь сидел очень низко. Я изо всех сил старался завершить разворот, медленно вернуть судно на прежний курс и повести дальше через бушующее море и ветер. Люди молились, крестились, вычерпывали воду, остатки паруса и порванные лини превратились в обезумевших демонов, одинокие чайки вскрикивали над нами, словно валькирии, и я, помню, подумал, как нелепо будет погибнуть в море после того, как Рагнар совсем недавно спас меня от смерти.
Каким-то чудом нам удалось опустить шесть весел, по два человека на каждом, и мы стали продвигаться в этом хаосе вперед. Двенадцать человек гребли, трое пытались срезать ставшие бесполезными снасти, остальные вычерпывали воду. Все делалось без приказов, никакой голос не смог бы перекрыть завывания ветра, сдиравшего шкуру с моря, оставлявшего на нем белые полосы пены. Накатывали гигантские волны, но «Хеахенгель» легко переваливал через них, хотя они и угрожали нас захлестнуть. Но потом я увидел, как качнулась мачта и разошлись ванты. Мой крик был напрасным, никто не услышал меня, и вот толстый ствол переломился и упал.
Мачта свалилась на борт, вода снова начала нас заливать, но Леофрику с дюжиной матросов каким-то чудом удалось перекатить мачту в море; она шлепнулась сбоку, и корабль содрогнулся, до сих пор привязанный к ней паутиной веревок. Я увидел, как Леофрик, схватив топор, принялся рубить лини, и закричал во всю глотку, чтобы он прекратил.
Упавшая мачта, привязанная к судну, придала ему устойчивости. Она помогала «Хеахенгелю» держаться на плаву. Гигантские волны катились под нами, а мы смогли перевести дух.
Люди смотрели друг на друга, словно изумляясь, что все еще живы. Я даже смог отпустить руль, потому что мачта с большой реей и остатками паруса крепко держала нас. Оказалось, что у меня болит все тело. Я промок насквозь и, кажется, замерз, но до сих пор этого не замечал.
Леофрик подошел ко мне. Нос «Хеахенгеля» был обращен теперь на восток, но нас тащило на запад, уносило задом наперед течением и ветром. Я обернулся, чтобы убедиться, что мы достаточно далеко отошли от датчан, и тронул Леофрика за плечо, указывая на берег.
Там погибал флот.
Датчане повернули на юг, огибая мыс на выходе из Пула, оказались таким образом у подветренного берега, и там их настиг внезапно налетевший шторм. Корабль за кораблем разбивались о берег. Несколько проскочили мимо мыса, еще несколько пытались уйти подальше от утесов, но большинство были обречены. Мы не видели их гибели, но я могу себе это представить. Треск ломающейся о скалы обшивки, бушующие волны, захлестывающие палубы, грозное море, ветер и снасти, обрушивающиеся на тонущих людей, носы с драконами, разлетающиеся в щепы… И залы морского царя, наполняющиеся душами воинов. Пусть датчане были врагами, сомневаюсь, что хоть один из нас испытывал к ним что-либо, кроме жалости. Море дарует холодную и одинокую смерть.
Рагнар и Брида. Я смотрел, смотрел – но не мог отличить одного судна от другого сквозь пелену дождя и вздымающихся волн. Мы видели, как один корабль, которому вроде бы удалось ускользнуть, вдруг пошел на дно. Только что он был на гребне волны, брызги разлетались от него в разные стороны, весла влекли его вперед, а в следующий миг его не стало. Он исчез. Корабли разбивались друг о друга, ломались весла. Некоторые суда пытались повернуть обратно в Пул, и многие из них выбрасывало на берег, кого на песок, а кого и на скалы. Несколько кораблей – слишком мало – прорвались. Люди гребли как сумасшедшие, но все датские суда были перегружены, на них ведь находились еще и воины, оставшиеся без лошадей. Флот нес армию неведомо куда, и вот теперь эта армия гибла.
Мы же находились на юге от мыса, и нас быстро влекло на запад. Датский корабль, поменьше нашего, подошел совсем близко, рулевой поглядел на нас и мрачно улыбнулся, словно говоря, что сейчас у нас один враг – море. Датчан пронесло мимо: у них не было замедлявшей ход судна сломанной мачты. Шумно лил дождь, ветер больно хлестал дождевыми каплями, в море плавало множество досок, мачт, драконьих голов, длинных весел, щитов и мертвых тел. Я видел безумно ударяющего по воде лапами пса с побелевшими глазами, на миг мне показалось, что это Нихтгенга, но потом я увидел: у собаки черные уши, а не белые.
Низкие рваные тучи были цвета стали, вода стала черно-зеленой с белыми полосами пены. «Хеахенгель» пятился назад перед каждой ударяющей в него волной и вздрагивал, как живой, от каждого удара, но держался. Он был сработан на совесть и спасал нас, пока датские корабли продолжали гибнуть, а отец Виллибальд молился. Каким-то странным образом болезнь святого отца прошла, и, хотя он был бледен и явно чувствовал себя скверно, его больше не тошнило. Он даже подошел ко мне и схватился за рулевое весло, чтобы устоять на ногах.
– Как зовут датского бога морей? – спросил Виллибальд, перекрикивая ветер.
– Ньёрд! – крикнул я в ответ.
Он усмехнулся.
– Молись ему, а я буду молиться Богу!
Я захохотал.
– Если бы Альфред это услышал, тебе бы никогда не стать епископом!
– Я и так не стану епископом, если мы не выберемся отсюда! Молись!
Я молился – и медленно, нехотя шторм начал стихать. Низкие тучи неслись над сердитыми водами, но ветер утих. Мы смогли отрезать обломок мачты и реи, спустить весла, развернуть «Хеахенгель» на запад и принялись грести среди обломков погибших кораблей. Перед нами маячило два десятка датских судов, за нами тоже оставалось несколько, но я думал, что половина флота затонула, а возможно, и больше.
Я ужасно боялся за Рагнара и Бриду, поэтому, поравнявшись с небольшим датским судном, подошел как можно ближе и прокричал:
– «Летучего змея» не видели?
– Нет! – крикнули мне в ответ.
«Нет», – отдалось эхом снова и снова. Они видели, что к ним приблизилось вражеское судно, но это было неважно: здесь не осталось других врагов, кроме воды. И мы гребли, оставив за спиной датчан и ведя вперед корабль без мачты. А когда наступил вечер и солнечный свет разлился кровавой полосой по западному горизонту, я направил «Хеахенгель» в изогнутое устье реки Уиск. Как только мы оставили море за мысом, наступил штиль. Мы прошли вдоль длинной полосы песка, свернули в реку, и я взглянул на темные холмы Окстона: там не светилось ни единого огонька.
Мы причалили и высыпали на берег. Некоторые падали на колени и целовали землю, некоторые крестились. Широкая река имела небольшую бухту, на берегу стояло несколько домов, и мы явились туда, требуя затопить печи и дать нам поесть.
Позже, в темноте, я вышел на берег и увидел выше по течению мерцающие огни – факелы, зажженные на уцелевших датских кораблях, каким-то чудом сумевших войти в Уиск и теперь поднимавшихся вверх по течению на север, к Эксанкестеру. Я знал, что именно туда должен был ускакать Гутрум: там наверняка стоят лагерем датчане, и команды уцелевших кораблей пополнят его армию. Одда Младший, если он еще жив, тоже может оказаться там.
С Милдрит и моим сыном.
Я тронул молот Тора и помолился, чтобы они оказались живы.
Темные корабли все еще поднимались по течению, когда я заснул.

* * *

Утром мы столкнули «Хеахенгель» в бухту, где он мог отдохнуть в жидкой грязи, пока его не поднимет прилив. Нас было сорок восемь человек, усталых, но живых. Небо расчертили полосы облаков – высоких, серо-розовых; их гнал слабеющий после шторма ветер.
Мы пошли в Окстон через полный колокольчиков лес. Надеялся ли я найти в Окстоне Милдрит? Наверное, надеялся, но, разумеется, ее там не было. Там были только управляющий Освальд да рабы, и никто из них понятия не имел о случившемся.
Леофрик твердил, что нам нужен день, чтобы просушить одежду, наточить оружие и отдохнуть, но я не собирался отдыхать, а взял двух воинов, Кенвульфа и Иду, и пошел на север, в сторону Эксанкестера у истоков реки Уиск. Поселения вдоль реки были пусты, народ услышал о приближении датчан и бежал в холмы, куда нам и пришлось подняться, чтобы расспросить, что же стряслось. Но эти люди ничего не знали, кроме того, что на реке появились драккары, а это мы видели и без них.
Потрепанный бурей флот подтягивался к берегу под каменные стены Эксанкестера. Кораблей оказалось больше, чем я ожидал, – видимо, бо́льшая часть флота Гутрума уцелела, оставшись в Пуле, когда разразился шторм. Суда все продолжали прибывать, гребцы вели их по узкой реке. Мы пересчитали корабли – их было около девяноста, значит половина флота Гутрума уцелела. Я пытался разглядеть среди них «Летучего змея», но суда стояли слишком далеко.
Гутрум Невезучий. Как ему шла эта кличка! Временами казалось, что он заслуживает другого прозвища, но сейчас ему и впрямь не везло. Он вырвался из Верхама, явно надеясь соединиться с армией в Эксанкестере и двинуться на север, но боги воды и ветра ополчились против него, и теперь у него были лишь остатки армии. Хотя и сильной армии, к тому же защищенной сейчас римскими стенами Эксанкестера.
Я хотел перейти реку, но возле кораблей осталось слишком много датчан, поэтому мы поехали дальше на север и на дороге, ведущей на запад от города, увидели вооруженных людей. Я долго их разглядывал, опасаясь, что они могут оказаться врагами, но люди глядели на восток – видимо, следили за датчанами. Итак, мы выехали из леса, сдвинув щиты за спину в доказательство наших дружеских намерений.
Их было восемнадцать человек во главе с таном Уитгилом, командиром гарнизона Эксанкестера, который потерял большую часть отряда при нападении Гутрума. Он нехотя рассказал о произошедшем, и по его словам выходило, что он не ожидал атаки и выставил всего несколько часовых у восточных ворот. Когда появились всадники, часовые решили, что это англичане: так враги сумели захватить ворота и ворваться в город. Уитгил заявил, что посреди города был бой, но по смущению его людей стало ясно, что они оказали жалкое сопротивление, если вообще оказали. Скорее всего, Уитгил просто сбежал.
– А Одда там был? – спросил я.
– Олдермен Одда? – переспросил Уитгил. – Нет, конечно.
– А где он?
Уитгил хмуро поглядел на меня, как будто я свалился с луны.
– На севере, разумеется.
– На севере Дефнаскира?
– Он ушел неделю назад. Во главе фирда.
– Навстречу Уббе?
– Так приказал король, – сказал Уитгил.
– Но где же Убба?
Похоже, еще до начала шторма Убба повел свои корабли в обход широкого моря Сэферна и высадился на дальней западной оконечности Дефнаскира. Значит, его армия уцелела, и Одда получил приказ ехать на север, чтобы перекрыть дорогу Уббе в оставшуюся часть Уэссекса. Но если Одда выехал неделю назад, то Одда Младший наверняка об этом знает, так не отправился ли он навстречу отцу? Значит, и Милдрит там, где бы ни было это «там». Я спросил Уитгила, видел ли он Одду Младшего, но тот ответил, что не видел и ничего не слышал о нем с самого Рождества.
– Сколько у Уббы людей? – осведомился я.
– Много, – ответил Уитгил.
Толку от такого ответа не было никакого, но больше он ничего не знал.
– Господин…
Кенвульф тронул меня за руку, указывая на восток, и я увидел всадников в полях, раскинувшихся между рекой и холмом, на котором стоял Эксанкестер. Много всадников. Последним ехал знаменосец, и хотя невозможно было разглядеть отсюда знамя, судя по белому и зеленому цветам, то было знамя Западного Уэссекса. Значит, приехал Альфред? Очень может быть, но мне не хотелось переходить реку, чтобы это выяснить. Я хотел лишь найти Милдрит.
Войны полны таинственности. Правдивые вести могут идти неделями, а впереди бегут слухи, и очень непросто понять, что же произошло на самом деле. Главное искусство состоит в том, чтобы отчистить кость истины от гниющей плоти страхов и вымыслов.
Что мне было известно? Гутрум нарушил перемирие, захватил Эксанкестер, Убба находился на севере Дефнаскира. Значит, датчане пытались осуществить то, что им не удалось в прошлом году: разделить войска англосаксов. Пока Альфред сдерживает одну армию, другая пройдет по его землям и, возможно, зайдет в тыл, поэтому-то фирду Дефнаскира и было приказано перекрыть дорогу Уббе. Состоялась ли битва? Жив ли Одда? Жив ли его сын? Живы ли Милдрит и мой сын? Что бы ни произошло между Оддой и Уббой, я бы поставил на Уббу. То был великий воин, человек-легенда среди датчан, а Одда – суетливый, перепуганный, стареющий олдермен.
– Едем на север, – сказал я Леофрику, вернувшись в Окстон.
Мне не хотелось встречаться с Альфредом. Он будет осаждать Гутрума и, если я приеду в королевский лагерь, без сомнения, прикажет мне присоединиться к кольцу его войска. Мне придется торчать под городской стеной, ждать и переживать; уж лучше поехать на север и найти Уббу.
На следующее утро, под весенним солнышком, команда «Хеахенгеля» двинулась на север.

* * *

Война велась между датчанами и Уэссексом; я же вел войну с Оддой Младшим, понимая, что мною движет гордыня. Священники учат, что гордыня – большой грех, но они заблуждаются. Гордость делает мужчину мужчиной, направляет его, ограждает «стеной щитов» его репутацию. Вот датчане это понимают. Люди умирают, говорят они, а слава остается.
Что мы ищем в правителе? Силы, щедрости, твердости характера и удачливости, так почему же подобными качествами не следует гордиться? Покажите мне скромного воина, и я увижу труп. Альфред превозносил скромность, даже прикидывался смиренным, являясь в церковь с босыми ногами и простираясь ниц перед алтарем, но в нем никогда не было настоящей скромности. Он был гордым, и потому люди боялись его, а люди и должны бояться правителя. Они должны опасаться его недовольства, бояться, что щедрость его иссякнет. Слава рождает страх, а гордость стоит на страже славы.
Я шел на север, потому что гордость моя была уязвлена. Мою женщину и моего ребенка забрали, и я верну их, а если их обидели, отомщу, и запах чужой крови заставит людей бояться меня. Уэссекс может провалиться в преисподнюю, моя репутация важнее!
Поэтому, обогнув Эксанкестер, мы шли по холмам, следуя причудливым изгибам козьих троп, пока не добрались до небольшого местечка Твифирда. Там были беженцы из Эксанкестера, но никто из них ничего не слышал об Одде Младшем, не слышал о битве на севере, хотя священник утверждал, что прошлой ночью трижды ударяла молния, а это, по его мнению, означало, что Господь поразил язычников.
Из Твифирда мы двинулись по тропе, идущей по кромке болота, и миновали густые леса и чудесные холмы. Все было бы проще, будь у нас лошади, но лошадей не было, а те, что встретились по дороге, оказались старыми и больными, да их и не хватило бы на весь отряд. Поэтому мы шли пешком и переночевали в цветущей ложбине, полной голубых колокольчиков, где соловьи убаюкали нас и разбудили на заре. Мы снова зашагали среди цветущих деревьев, а днем добрались до холмов северного побережья. Нам попадались люди, бежавшие из прибрежных поселений вместе с семьями и пожитками, из чего мы заключили, что скоро увидим датчан.
Три пряхи сучили нити моей судьбы, хотя я этого и не ощущал. Они сделали нити толще, переплели вместе, сделали меня тем, кем я стал. Но, глядя вниз с высокого холма, я почувствовал только укол страха, потому что на восток шел флот Уббы, а по берегу с той же скоростью двигались всадники и пешие воины.
Люди, бежавшие из своих домов, рассказали, что датчане явились из Уэльса через широкое море Сэферн и высадились у местечка под названием Бердастополь, на западе Дефнаскира. Они забрали лошадей и припасы, но их продвижение на восток, в центр западносаксонских земель, было задержано сильным штормом, потрепавшим флот Гутрума. Корабли Уббы переждали бурю в бухте Бердастополя, а потом ждали еще некоторое время – неизвестно чего. Полагаю, Убба, который ничего не предпринимал без совета богов, выяснил, бросая руны, что боги не на его стороне, и ждал, пока это переменится. Должно быть, после руны предсказали успех, ведь армия Уббы все-таки двинулась в поход. Я насчитал тридцать шесть кораблей – значит в его армии было двенадцать-тринадцать сотен воинов.
– Куда они идут? – спросил кто-то из моего отряда.
– На восток, – огрызнулся я.
А что еще я мог сказать? На восток Уэссекса. На восток, в богатые земли последнего королевства Англии. На восток, к Винтанкестеру или любому другому зажиточному городу, где были церкви и монастыри, набитые сокровищами; на восток, где ждало богатство; на восток, где имелись еда и лошади; на восток, чтобы позвать на подмогу датчан с мерсийской границы, вынудить Альфреда развернуться к ним навстречу, дать армии Гутрума возможность выйти из Эксанкестера и зажать армию Уэссекса между двумя силами датчан… Всю армию, кроме фирда Дефнаскира где-то на побережье, – он должен был остановить войско Уббы.
Итак, мы двинулись на восток и, оставив позади и Дефнаскир, следуя по холмам за датской армией, очутились в Суморсэте. Ночью я увидел, как корабли Уббы пристали к берегу, как в датском лагере зажглись костры. Мы тоже разожгли костры подальше в лесу, вышли еще до зари, обогнав таким образом врагов, и к полудню заметили первых англосаксов: то были всадники, наблюдавшие за продвижением врага, а теперь возвращавшиеся назад.
Холмы расступились в месте впадения реки в море Сэферн, и оказалось, что именно здесь олдермен Одда решил ждать врага – в крепости, выстроенной в давние времена на холме у реки.
Река называлась Педредан, в ее устье находился маленький городок Кантуктон, а рядом с ним стоял древний земляной форт, который местные жители называли Синуитом: земляные стены на вершине холма, а под ними – канава. Форт был очень старый; отец Виллибальд сказал, что он старше римских строений, значит сам мир был еще юн, когда форт уже был стар. Время потрудилось над стенами, и они осели, ров сделался мельче, все поросло травой, а в одном месте стена почти сровнялась с землей, превратившись в кучку грунта. Но все-таки это было укрепление – место, куда олдермен Одда привел войско, где он готовился погибнуть, сражаясь с Уббой, чьи корабли уже показались на реке.
Я не сразу пошел в крепость, а остановился под деревьями и снарядился для битвы. Олдермен Утред в боевом облачении. Рабы в Окстоне начистили мою кольчугу песком, и сейчас я надел ее, а поверх – перевязь с Вздохом Змея и Осиным Жалом. Я натянул высокие сапоги, надел сверкающий шлем, подхватил щит и, когда все ремни были затянуты и все пряжки закреплены, ощутил себя богом, готовым к войне, снарядившимся, чтобы убивать. Мои люди тоже затягивали ремни, шнуровали башмаки, проверяли, остры ли клинки. Даже отец Виллибальд вырезал себе дубину, подобрав увесистый сук ясеня, которым можно было проломить череп.
– Тебе не придется сражаться, святой отец, – сказал я.
– Всем нам придется, господин.
Он отошел назад и оглядел меня с головы до ног, чуть улыбаясь.
– Ты вырос, – сказал он.
– Так обычно и бывает, отец.
– Я помню, каким впервые тебя увидел. Ребенком. Теперь я тебя боюсь.
– Будем надеяться, что враг тоже испугается, – сказал я, не вполне понимая, о каком враге говорю – об Одде или Уббе.
Хотелось бы мне, чтобы со мной было знамя Беббанбурга с оскаленной волчьей мордой, но у меня имелись только мечи и щит. Я вывел отряд из леса и двинулся через поле туда, где собралось войско Дефнаскира.
Датчане находились приблизительно в миле от нас: они ушли от берега и спешили окружить холм Синуит, хотя перекрыть нам путь уже опоздали. Справа от нас стояли еще датчане, те, что заводили драккары в Педредан.
– Их больше, – сказал отец Виллибальд.
– Больше, – согласился я.
По реке плавали лебеди, коростели сновали среди некошеной травы на цветущем лугу. В это время года люди занимаются сенокосом и стрижкой овец.
«Нечего мне здесь делать, – подумал я. – Не нужно мне идти на этот холм, куда явятся датчане, чтобы нас убить».
Я посмотрел на своих воинов, гадая, одолевают ли их подобные мысли, но они, встречая мой взгляд, только улыбались или кивали, и я вдруг понял: они доверяют мне. Я вел их, и они шли за мной, не задавая вопросов, хотя Леофрик понимал, как мы рискуем. Он подошел ко мне и негромко сказал:
– С этого холма только одна дорога.
– Знаю.
– Если мы не пробьемся с боем, мы останемся там. Навсегда.
– Знаю, – повторил я – и подумал о пряхах. Они натянули нити.
Я поднял глаза на склон Синуита, увидел на самой вершине женщин, которых готовились защищать их мужчины, подумал, что Милдрит может оказаться среди этих женщин, и пошел на холм, потому что не знал, где еще искать.
Однако пряхи послали меня на этот древний холм по другой причине. Мне предстояло выстоять в большом клине, в «стене щитов», испытать ужас настоящего сражения, где убить одного врага означает позвать на его место следующего. Холм Синуит стоял на пути к званию настоящего мужчины, и я поднялся на него, потому что выбора не было – меня направляли пряхи.
Внизу, в долине Педредана, послышался рев, и я увидел, как рядом с причалившим кораблем поднялось знамя. Знамя с вороном. Знамя Уббы. Убба, последний и самый сильный, самый опасный сын Лотброка, привел свою армию к Синуиту.
– Видишь тот корабль? – спросил я отца Виллибальда, махнув рукой в сторону знамени. – Десять лет назад я чинил это судно, скреб, скоблил, начищал.
Датчане сняли щиты с бортов, солнце сверкало на остриях сотен копий.
– Мне тогда было десять лет, – сказал я Виллибальду.
– Тот самый корабль? – переспросил он.
– Может быть. А может, и другой.
Не исключено, что у Уббы теперь новый корабль. Вообще-то, это было не важно, важно было лишь то, что судно доставило сюда Уббу.
В Синуит.

* * *

Воины Дефнаскира выстроились там, где стена старого форта оползла. Несколько человек с лопатами пытались восстановить земляную насыпь, но у них уже не было времени. Они не успеют, если Убба сразу же поднимется на холм.
Я протискивался между ними, расталкивая щитом, не отвечая на вопросы, кто мы такие, и таким манером добрался до вершины холма, где на черном древке развевалось знамя Одды.
Я снял шлем, бросил отцу Виллибальду и выхватил Вздох Змея, потому что рядом с отцом стоял Одда Младший, глядя на меня так, словно я был призраком… Должно быть, для него я и был выходцем с того свет.
– Где она?! – заорал я, нацелив на него меч. – Где?
Вассалы Одды выхватили мечи и взялись за копья, Леофрик тоже взялся за меч, за истончившегося в битвах Убийцу Датчан.
– Нет! – выкрикнул отец Виллибальд, бросаясь вперед с моим шлемом в одной руке и с дубиной – в другой. – Нет!
Он попытался встать передо мной, я отодвинул его в сторону, но оказалось, что теперь перед мной стоят три священника Одды (в Уэссексе повсюду кишели священники). Они повыскакивали, словно мыши из соломы, но я смел в сторону и их и оказался лицом к лицу с Оддой Младшим.
– Где она? – повторил я.
Одда Младший был в кольчуге, начищенной так, что от ее блеска болели глаза, в отделанном серебром шлеме и в сапогах с полосками железа; его синий плащ скрепляла на шее большая янтарная брошь в золотой оправе.
– Где она? – спросил я в четвертый раз, и на сей раз Вздох Змея оказался на расстоянии ладони от его горла.
– Твоя жена в Кридиантоне, – ответил олдермен Одда.
Его сын был слишком напуган, чтобы выдавить хотя бы звук.
Я понятия не имел, где Кридиантон.
– А мой сын? – Я посмотрел в перепуганные глаза Одды Младшего. – Где мой сын?
– Они оба с моей женой в Кридиантоне! – ответил олдермен Одда. – Они в безопасности.
– Вы клянетесь? – спросил я.
– Клянусь? – Теперь олдермен разозлился, его уродливая бородавчатая физиономия покраснела. – Ты смеешь требовать клятвы? – Он сам взялся за меч. – Да мы тебя зарежем как собаку! – заявил он, и мечи его вассалов дернулись.
Я указал своим оружием на реку.
– Ты знаешь, чье это знамя? – спросил я, возвысив голос, чтобы меня услышала добрая часть собравшихся на холме. – Это ворон Уббы Лотброксона. Я видел, как убивает Убба Лотброксон. Я видел, как он загоняет людей в море, распарывает им животы, сносит головы, стоя по колено в крови, и песнь его клинка сливается с их предсмертными стонами. И вы хотите убить меня, того, кто готов драться с этим человеком вместе с вами? Давайте! – Я раскинул в стороны руки, подставляясь под удар меча Одды. – Давай! – прорычал я. – Но сперва поклянись, что моя жена и ребенок в безопасности.
Он секунду помолчал, затем опустил меч.
– Они в безопасности, – сказал олдермен, – клянусь.
– А этот, – я указал мечом на его сына, – не тронул ее?
Олдермен посмотрел на сына, тот замотал головой.
– Клянусь, нет, – сказал Одда Младший, обретя голос. – Я лишь хотел увезти ее в безопасное место. Мы думали, ты погиб, и я хотел спасти ее. Больше ничего не было, клянусь.
Я убрал в ножны Вздох Змея.
– Вы должны моей жене восемнадцать шиллингов, – сказал я олдермену и отвернулся.
Я пришел в Синуит. Мне нечего было делать на вершине холма. Но я был здесь. Потому что судьба правит всем.

Глава одиннадцатая

Олдермен Одда не хотел драться с датчанами. Он хотел оставаться там, где стоит, и позволить Уббе осадить крепость. Этого, считал он, будет довольно.
– Задержим здесь их армию, – медленно проговорил он, – и Альфред сможет прийти и сразиться с ними.
– Альфред осаждает Эксанкестер, – заметил я.
– Он оставит людей, чтобы те присматривали за Гутрумом, – высокомерно бросил Одда, – и придет сюда.
Ему не хотелось со мной разговаривать, но я был олдерменом, и он не мог отстранить меня от военного совета, на котором присутствовали его сын, священники и дюжина танов. Все эти люди потихоньку закипали от моих замечаний. Я утверждал, что Альфред не придет к нам на помощь, а олдермен Одда отказывался двигаться с холма, поскольку считал, что Альфред придет. Его таны, все мощные, в тяжелых кольчугах, угрюмые, умудренные опытом люди, соглашались с ним. Один из них пробормотал, что нужно защитить женщин.
– Здесь вообще не должно быть женщин, – сказал я.
– Но они здесь, – ответил он упрямо.
Не меньше сотни женщин пришли вместе с мужчинами и сейчас находились на вершине холма, где не было укрытия ни для них, ни для детей.
– Ладно, допустим, Альфред явится сюда, – сказал я. – Сколько на это уйдет времени?
– Два дня? – предположил Одда. – Три?
– И что мы будем пить все это время? – поинтересовался я. – Птичье дерьмо?
Все уставились на меня с ненавистью, но я был прав – в Синуите не было родников. Ближайшая вода находилась в реке, а между рекой и нами стояли датчане. Одда прекрасно понимал, что жажда нас погубит, но все равно хотел остаться на месте. Пусть священники попросят о чуде.
Датчане тоже осторожничали. Их было больше, но не намного, и мы стояли на возвышенности – значит им придется подниматься по крутому склону. Убба предпочел осадить холм, а не брать его наскоком. Датчане делали все, чтобы не терять воинов, и я вспомнил, как колебался Убба под Гевэском, выбирая, каким из двух способов атаковать Эдмунда. Возможно, его нынешние сомнения усугублял Сторри, если, конечно, еще был жив. Но какая бы причина ни двигала Уббой, вместо того чтобы выстроить людей клином и повести к старинному форту, он поставил их кольцом вокруг Синуита, после чего с пятью рулевыми поднялся на холм. У него не было при себе ни меча, ни щита, значит он хотел только поговорить.
Олдермен Одда, его сын, пара танов и три священника вышли к нему навстречу, и я, будучи олдерменом, зашагал за ними. Одда недобро на меня поглядел, но снова не посмел прогнать, и вот мы встретились на середине склона. Убба не произнес слов приветствия и не стал тратить времени на традиционные угрозы, он просто сказал, что мы в кольце и разумнее всего будет сдаться.
– Вы сло́жите оружие, – сказал он, – я возьму заложников, и все вы останетесь живы.
Один из священников перевел требование олдермену. Я наблюдал за Уббой. Он выглядел старше, чем мне запомнился, в его бороде проглядывала седина, но все равно он производил страшное впечатление: широкогрудый, уверенный в себе, грубый.
Олдермен Одда явно испугался. Убба, в конце концов, был новым предводителем датчан, человеком, пришедшим из далекого моря, чтобы дать крупное сражение, и вот теперь Одде предстоит противостоять ему. Олдермен изо всех сил старался выказать уверенность, заявив, что останется там, где стоит, и положится на Господа.
– Тогда я вас убью, – ответил Убба.
– Попробуй, – отозвался Одда.
Это был жалкий ответ, и Убба насмешливо плюнул. Он уже собирался уйти, но тут заговорил я, переводчик был мне ни к чему.
– Флот Гутрума погиб, – сказал я, – Ньёрд протянул руку из глубин, Убба Лотброксон, и утащил флот Гутрума на дно. Все храбрые воины отправились к Ран и Эгиру.
Ран была женой Ньёрда, а Эгир – великаном, охранявшим души утонувших моряков. Я вытащил из-под одежды молот Тора и поднял его повыше.
– Я говорю правду, лорд Убба. Я видел, как погиб флот, я видел, как люди уходили под воду.
Он уставился на меня своими плоскими колючими глазами, ярость полыхала в его сердце, словно огонь в кузнице. Я чувствовал этот жар, но еще ощутил его страх, не перед нами, а перед богами. Убба ничего не делал без знака, полученного от богов, вот почему я заговорил о богах, сообщая о гибели флота.
– Я тебя знаю! – заревел он, указывая на меня двумя пальцами, чтобы защититься от моих злых слов.
– А я знаю тебя, Убба Лотброксон, – сказал я, отпустил амулет и поднял три пальца. – Ивар мертв, – я загнул один палец, – Хальфдан мертв, – я загнул второй палец, – остался только ты. Что говорят руны? Что к восходу новой луны в Мидгарде не останется ни одного сына Лотброка?
Я затронул больную струну, как и собирался. Убба невольно сам схватился за амулет-молот. Священник Одды переводил, его голос снизился до невнятного бормотания, а олдермен смотрел на меня широко раскрытыми, изумленными глазами.
– Вот почему ты хочешь, чтобы мы сдались, – продолжал я. – Потому что руны предсказали, что ты не убьешь нас в битве?
– Тебя я убью, – сказал Убба. – Распорю от глотки до паха. Выпущу тебе кишки.
Я заставил себя улыбнуться, хотя это нелегко, когда Убба начинает угрожать.
– Что ж, попытайся, Убба Лотброксон, но у тебя ничего не выйдет. Я знаю. Я сам бросал руны, Убба, бросал руны под вчерашней луной, я все знаю.
Ему это не понравилось. Он поверил в мою ложь. Убба хотел казаться самоуверенным, но в какой-то миг посмотрел на меня испуганно. Видимо, его руны предсказали ему то же самое: атака на Синуит окончится его гибелью.
– Ты – мальчишка Рагнара, – сказал он, наконец-то меня узнав.
– И Рагнар Бесстрашный говорит во мне, – ответил я, – он взывает из Валгаллы, он хочет мести, Убба, мести датчанам, потому что Рагнар был предательски убит своими соплеменниками. И я – исполнитель его воли, посланник из Валгаллы, я пришел за тобой.
– Я его не убивал! – возмутился Убба.
– Какое дело до этого Рагнару? Он просто хочет мести, для него один датчанин ничем не лучше другого, так что кинь свои руны еще раз, а потом сложи меч. Ты обречен, Убба.
– А ты – кусок горностаевого дерьма, – сказал он, развернулся и быстро зашагал с холма.
Олдермен Одда все еще на меня глядел.
– Ты его знаешь? – спросил он.
– Я познакомился с ним, когда мне было десять, – ответил я, наблюдая, как уходит датский вождь, и думая о том, что, если бы у меня был выбор, если бы я послушался зова воина в себе, я бы скорее сражался рядом с Уббой, чем против него. Но пряхи решили иначе. – Я знаю его с десяти лет и еще знаю, что Убба боится богов. Сейчас он напуган до смерти. Вы можете атаковать, сердце Уббы подведет его, потому что он думает, что уже проиграл.
– Альфред придет, – сказал Одда.
– Альфред сдерживает Гутрума, – ответил я.
Конечно, я не знал этого наверняка. Может, Альфред наблюдал сейчас за нами с холмов, только вряд ли бы он оставил Уэссекс на разграбление Гутруму.
– Он сдерживает Гутрума, – повторил я, – потому что армия Гутрума в два раза больше армии Уббы. Хотя Гутрум потерял половину флота, у него все равно полно людей, так зачем же Альфреду выпускать его из Эксанкестера? Альфред не придет, а мы все погибнем от жажды к тому времени, как Убба соберется на нас напасть.
– У нас есть вода, – мрачно буркнул сын олдермена, – и эль.
Он поглядывал на меня настороженно, потрясенный тем, как запросто я разговаривал с Уббой.
– У вас эля и воды на день, – насмешливо заметил я и по лицу олдермена понял, что угадал.
Одда развернулся и поглядел на долину Педредана. Он надеялся увидеть войска Альфреда, высматривал блестящие под солнцем копья, но, разумеется, не увидел ничего, кроме качающихся под ветром деревьев.
Одда Младший почувствовал неуверенность отца и поспешно сказал:
– Мы можем подождать дня два.
– Смерть не станет легче через два дня, – тяжело произнес его отец – и я восхитился им в этот миг.
Он надеялся обойтись без битвы, надеялся, что король спасет его, но в глубине души понимал, что я прав, и знал – эти датчане на его совести, судьба Англии в руках людей из Дефнаскира, и они должны биться.
– На заре, – сказал олдермен, не глядя на меня. – Мы выступаем на заре.

* * *

Мы спали в боевых доспехах. Точнее, люди пытались спать в кожаных нагрудниках или в кольчугах, в перевязях, держа шлемы и оружие наготове. Мы не зажигали костров: Одда не хотел, чтобы враги видели, что мы готовимся к битве. Но у датчан костры горели, и наши часовые с холма при свете этих костров следили за всеми передвижениями врага.
Никто не пришел.
Ущербная луна выплывала и снова скрывалась за рваными облаками. Костры датчан окружали нас со всех сторон, больше всего их было на юге, у Кантуктона, где встал лагерем Убба. Огни горели и на востоке, где стояли датские корабли, пламя играло на позолоченных драконьих головах и на расписных змеях. Между холмом и рекой раскинулся луг, с дальнего конца которого датчане наблюдали за нашим холмом, за лугом тянулось широкой полосой болото, а за болотом была полоска твердой земли вдоль реки – там под несколькими навесами расположились у костров воины, охранявшие корабли. Навесы остались после рыбаков, давно оттуда сбежавших. Несколько датчан ходили между кострами под драконьими носами кораблей, а я стоял на стене и глядел на вытянутые грациозные суда, молясь, чтобы «Летучий змей» был еще цел.
Спать я не мог. Я думал о щитах и датчанах, о мечах и страхе. Я думал о своем ребенке, которого ни разу не видел, о Рагнаре Бесстрашном, гадая, видит ли он меня из Валгаллы. Я опасался, что завтра, когда наконец окажусь в настоящем клине, проиграю, и не одного меня в ту ночь терзала бессонница: посреди ночи на поросшую травой стену поднялся и встал рядом со мной человек, в котором я узнал олдермена Одду.
– Откуда ты знаешь Уббу? – спросил он.
– Я был в плену у датчан, – пояснил я, – они меня воспитали. Датчане научили меня сражаться. – Я коснулся одного из своих браслетов. – Вот этот дал мне Убба.
– Ты сражался за него? – спросил Одда – не обвиняюще, а с любопытством.
– Я сражался, чтобы выжить, – ответил я уклончиво.
Олдермен поглядел на освещенную луной реку.
– В том, что касается битвы, датчане не дураки. Они будут ждать нас на заре.
Я ничего не ответил, решив, что Одда испугался и передумал.
– А их больше, чем нас, – продолжал он.
Я все еще молчал. Страх правит людьми, и нет страха сильнее, чем страх перед клином. В ту ночь мою душу переполнял страх, я никогда еще не бился клин на клин в бою, в котором сходятся целые армии. Я был на холме Эска, видел другие сражения, но никогда не сражался в настоящем клине.
«Завтра, – думал я, – завтра!» И, так же как Одда, мечтал, чтобы Альфред нас спас, но знал, что спасения не будет.
– Их больше, – снова сказал Одда, – а у некоторых из моих людей нет ничего, кроме серпов.
– Серпом тоже можно убить, – сказал я, хотя это были глупые слова. Не хотел бы я оказаться лицом к лицу с датчанами с одним лишь серпом в руке. – Сколько человек имеют хорошее оружие? – спросил я.
– Наверное, половина.
– Значит, они встанут в передних рядах, а остальные будут забирать оружие у погибших.
Я понятия не имел, о чем говорю, знал лишь, что должен говорить уверенно. Страх правит людьми, но уверенность гонит страх.
Одда немного помолчал, глядя на темные силуэты кораблей внизу.
– С твоей женой и сыном все в порядке, – сказал он после паузы.
– Вот и хорошо.
– Мой сын просто хотел ее спасти.
– И молился, чтобы я погиб.
Он пожал плечами.
– Милдрит жила с нами после смерти отца, мой сын обожает ее. Он не хотел причинить ей зла и не причинил.
Олдермен протянул руку, и в слабом свете луны я увидел кожаный кошель.
– Остаток выкупа.
– Оставьте у себя, господин, – сказал я, – отдадите мне после битвы, а если я погибну, отдадите Милдрит.
Над нами пролетела сова, быстрая и бесшумная, и я задумался, что она может предвещать. Далеко на востоке, выше по берегу, за Педреданом, блеснул огонек: еще одно знамение, которое я не мог истолковать.
– Мои люди – хорошие воины, – говорил Одда, – но что, если нас обойдут с флангов? – Страх все еще его не отпускал. – Было бы лучше, если бы Убба атаковал нас.
– Лучше, – согласился я, – но Убба ничего не предпримет, пока руны не скажут ему, что пора.
Судьба правит всем. Убба это понимал, вот почему ждал знамения богов. Я знал, что сова и есть знамение; она пролетела над нашими головами, над кораблями датчан и исчезла в той стороне, где блеснул огонек, где-то над побережьем Сэферна. Вдруг я вспомнил четыре корабля короля Эдмунда: как они подошли к побережью Восточной Англии и забросали корабли датчан горящими стрелами… И тогда я понял, что сумел разгадать знамение.
– Если ваших людей обойдут, они погибнут. Но если мы обойдем датчан, погибнут они. Значит, мы должны их обойти.
– Как? – горько спросил Одда.
Все, что он видел впереди, это гибель на заре, атаку, битву и поражение, но я-то увидел сову. Она пролетела от кораблей к огоньку, это и был знак: поджечь корабли.
– Как мы сможем их окружить? – спрашивал Одда.
Я замолчал, не зная, стоит ли рассказывать. Если я последую знамению, нам придется разделить войско, именно такую ошибку совершили датчане у холма Эска. Я сомневался, но ведь Одда пришел ко мне не потому, что вдруг меня полюбил, а потому, что я был готов сразиться с Уббой. Я единственный здесь был уверен в победе или же казался уверенным, что, несмотря на юный возраст, делало меня вождем этих людей. Олдермен Одда, годящийся мне в отцы, искал у меня поддержки. Он хотел, чтобы я рассказал ему, что делать, – я, который никогда не бывал в настоящем клине. Но я был молод, самоуверен, и знамение подсказало мне, что сделать, а я рассказал об этом Одде.
– Вы когда-нибудь видели скедугенгана? – спросил я.
В ответ он перекрестился.
– Когда я был ребенком, я мечтал увидеть скедугенганов. Я выходил ночью их искать, учился бродить ночью, чтобы к ним присоединиться.
– Какое это имеет отношение к битве на рассвете?
– Дайте мне пятьдесят человек, и они вместе с моими людьми на заре ударят здесь. – Я указал на корабли. – Мы начнем с того, что подожжем суда.
Одда посмотрел с холма на ближайшие костры, которые отмечали посты вражеских часовых в восточной части луга.
– Они заметят вас и будут готовы встретить, – сказал он.
Олдермен имел в виду, что сто человек не смогут так просто пройти это расстояние, спуститься с холма, прорваться через часовых и перейти болото без звука. Он был прав. Мы не пройдем и десяти шагов, как поднимется тревога; армия Уббы, без сомнения, столь же готовая к бою, как наша, вывалит из лагеря и перекроет моему отряду подступ к лугу еще до того, как мы достигнем болот.
– Когда корабли загорятся, – проговорил я, – датчане бросятся к реке, а не на луг. А вдоль берега тянется болото. Там они не смогут нас окружить.
Конечно, они могли бы это сделать, но все-таки на зыбком болоте угроза окружения будет не так велика, как на лугу.
– Но вы не сможете добраться до берега. – Олдермен разочаровался в моей идее.
– Движущаяся тень сможет, – сказал я.
Он молча поглядел на меня.
– Я смогу туда добраться, – заверил я, – а когда загорится первый корабль, все датчане кинутся на берег, вот тогда сто человек вполне смогут прорваться. Датчане побегут спасать корабли, и наши люди сумеют быстро пересечь болото; они помогут мне поджечь другие корабли, а датчане попытаются перебить нас.
Я махнул в сторону берега, показывая, куда побегут из лагеря датчане по полоске твердой суши – туда, где стоят корабли.
– Когда все датчане окажутся на берегу, – продолжал я, – между рекой и болотом, вы приведете фирд им в тыл.
Олдермен задумался, глядя на корабли. Если мы атакуем, скорее всего, это произойдет на южном склоне холма – столкновение лоб в лоб с войском Уббы, клин на клин, наши десять сотен против их двенадцати. Сначала у нас будет преимущество, поскольку воины Уббы рассыпаны вокруг холма и потребуется время, чтобы собрать их и построить, а мы за это время глубоко продвинемся в их лагерь. Но датчан будет становиться все больше, нас остановят, окружат, и начнется жестокая резня. И в этой резне у них будет численный перевес; они обогнут наши фланги, зайдут в тыл, туда, где стоят люди, вооруженные серпами, и тогда нас всех ждет смерть.
Но если я спущусь с холма и начну жечь корабли, датчане кинутся на берег, чтобы меня остановить, и окажутся на узкой полоске земли. Если же ко мне на помощь явится сотня человек под командованием Леофрика, мы сможем продержаться до тех пор, пока Одда зайдет датчанам в тыл, и тогда смерть ждет датчан, зажатых между моим отрядом и войском Одды, между рекой и болотом. Они окажутся в капкане, как нортумбрийская армия под Эофервиком.
Только у холма Эска проиграла та сторона, которая первой разделила силы.
– Это может получиться, – сказал Одда задумчиво.
– Дайте мне пятьдесят человек, – повторил я, – молодых.
– Молодых?
– Им придется бежать с холма, – пояснил я. – Очень быстро. Им необходимо добраться до кораблей раньше датчан, и сделать это надо на рассвете.
Я говорил с уверенностью, которой не ощущал. Потом замолчал, ожидая согласия Одды, но он тоже молчал.
– Выиграйте эту битву, лорд, – я назвал его лордом не потому, что ему подчинялся, а потому, что он был старше, – и вы спасете Уэссекс. Альфред вас не забудет.
Олдермен немного подумал – и, наверное, мысль о королевской награде убедила его, потому что он кивнул.
– Ты получишь пятьдесят человек.
Равн дал мне множество советов, и все они были хороши, но сейчас ночной ветер принес воспоминание только об одном из них, самом первом, том, который я никогда не забывал.
Никогда, сказал он в первую нашу встречу, никогда не сражайся с Уббой.

* * *

Пятьдесят человек привел шериф Эдор, суровый, как Леофрик, и тоже участвовавший в настоящих сражениях. Его излюбленным оружием оказалось обрезанное охотничье копье, хотя на поясе болтался и меч. Копье, пояснил он, достаточно тяжело, чтобы пронзить кольчугу или даже проломить щит.
Эдор, как и Леофрик, принял мой план без возражений. Тогда я даже не думал, что кто-то может мне возразить, но теперь, оглядываясь назад, удивляюсь тому, что план всей битвы под Синуитом был придуман двадцатилетним юнцом, который ни разу в жизни не бывал в настоящем сражении. Но я был силен, я был лордом, вырос среди воинов и отличался нахальной самоуверенностью человека, рожденного для войны. Я – Утред, сын Утреда, сына Утреда, и мы не смогли бы удержать земли Беббанбурга, если бы проливали слезы над алтарями. Мы были воинами.
Люди Эдора и мой отряд собрались у восточной части стены: здесь им полагалось ждать, когда на заре загорится первый корабль. Леофрик с командой «Хеахенгеля» стоял справа, как я и хотел, – именно туда обрушится главный удар, как только Убба со своей дружиной набросится на нас у реки. Эдор и воины Дефнаскира выстроились слева: они должны были уничтожать тех, кто попадется им навстречу, а главное, выхватывать головешки из костров датчан и поджигать оставшиеся корабли.
– Мы не собираемся сжечь все суда, – сказал я, – пусть займется хотя бы три-четыре. Датчане прилетят на огонь, как пчелиный рой.
– Пчелы больно кусаются, – заметил кто-то из темноты.
– Вы боитесь? – насмешливо спросил я. – Это датчанам надо бояться! Знамения у них самые скверные, они уверены, что проиграют, и последнее, чего сейчас хотят, – это драться на заре с воинами Дефнаскира. Они у нас будут визжать, как бабы, мы перебьем их и отправим в датский ад.
На том я и закончил свою речь перед битвой. Следовало бы сказать больше, но я волновался, ведь мне предстояло спуститься с холма первому – и в одиночестве. Я все детство мечтал стать одной из движущихся теней. Леофрик с Эдором не поведут сотню человек к реке, пока не увидят, что датчане кинулись спасать корабли, а если я не смогу поджечь корабли, атаки не будет, страхи Одды оправдаются, датчане победят, Уэссекс падет, и не будет больше Англии.
– Теперь отдыхайте, – неловко завершил я свою речь. – До рассвета еще часа четыре.
И я вернулся на вал, а скоро ко мне подошел отец Виллибальд, неся распятие, вырезанное из воловьей кости.
– Ты хочешь получить благословение Господа? – спросил он.
– Чего я хочу получить, отец, так это твой плащ.
У него был хороший шерстяной плащ, темно-коричневый, с капюшоном, и священник отдал его мне. Я затянул завязки на шее, скрыв сверкающую кольчугу.
– На заре, отец, лучше оставайся наверху. У реки не будет места священникам.
– Если там будут умирать люди, – возразил он, – мое место как раз там.
– Ты хочешь утром отправиться на небеса?
– Нет.
– Тогда оставайся здесь.
Я сказал это резче, чем собирался, но опять-таки от волнения.
И вот настало время отправляться, хотя все еще царила тьма и до зари было далеко, – но мне требовалось время, чтобы проскользнуть мимо датских постов. Леофрик проводил меня до северного склона холма, куда не падал свет луны: под этим склоном стояло меньше всего датчан, потому что спуск никуда не вел, только к болоту и морю Сэферн. Я отдал Леофрику свой щит, сказав:
– Мне он ни к чему, только будет зря громыхать.
Он взял меня за руку.
– А ты нахальный малый, Эрслинг, да?
– Это плохо?
– Нет, мой лорд, – последнее слово в его устах означало самую большую похвалу. – Да пребудет с тобой бог, каким бы он ни был.
Я тронул молот Тора и сунул под кольчугу.
– Приведи отряд как можно быстрее, когда увидишь, что датчане кинулись к кораблям.
– Мы придем так быстро, – пообещал он, – как только позволит болото.
Днем я видел, как датчане переходили болото, и заметил, что почва там была мягкая, но все-таки не трясина.
– Вы пройдете быстро, – заверил я, накидывая на шлем капюшон плаща. – Пора.
Леофрик ничего не ответил, и я спрыгнул с насыпи в темный ров. Теперь мне предстояло стать тем, кем я всегда хотел – скользящей тенью. От этой детской мечты теперь зависела жизнь или смерть. Я тронул на счастье эфес Вздоха Змея, выбираясь на другую сторону рва.
Некоторое время я шел согнувшись, а на середине спуска упал на брюхо и пополз змеей, темным пятном на траве, дюйм за дюймом приближаясь к проходу между двумя умирающими кострами.
Датчане спали или почти спали – я видел, что они сидят у догорающих костров.
Выбравшись из тени холма, я оказался там, где меня могли заметить при свете луны, потому что на лугу спрятаться было негде, траву здесь выщипали овцы. Но я двигался, словно призрак, пробираясь вперед медленно и беззвучно. Датчанам было достаточно поднять глаза или пройти между кострами, чтобы меня увидеть, но они ничего не видели, ничего не слышали, ни о чем не подозревали. Прошла целая вечность, но я все-таки проскользнул мимо, ни разу не подойдя к ним ближе чем на двадцать шагов.
Оказавшись на болоте, где кочки отбрасывали тень, я пополз быстрее, пробираясь через илистые наносы и мелкие лужи. Забеспокоился я только тогда, когда спугнул с гнезда птицу и она, хлопая крыльями, с тревожным криком взметнулась в небо. Почувствовав, что датчане вглядываются в болото, я застыл неподвижно, черным пятном в рваных тенях. Все было тихо. Я ждал, вода просачивалась под кольчугу, и молился Хёду, слепому сыну Одина, богу ночи. «Помоги мне», – молил я, жалея, что не принес Хёду жертвы. Еще мне казалось, что на меня смотрит сейчас Элдвульф, и я обещал его не посрамить. Я собирался сделать то, чего он ждал от меня всегда: обрушить Вздох Змея на датчан.
Миновав часовых, я двинулся на восток, туда, где стояли корабли. Небо на восточном горизонте по-прежнему было черным. Я все еще полз медленно, так медленно, что меня начал одолевать страх. Меня мучили дрожание мышц в правой ноге, жажда, которую нечем было утолить, спазмы в животе. Я все время держался за меч, вспоминая, какие заклинания наложили на него Элдвульф и Брида. Никогда, говорил мне Равн, никогда не сражайся с Уббой.
Я уже полз у берега, откуда оглядел широкий Сэферн, но не увидел ничего, кроме дрожащей воды, залитой лунным светом. Море было похоже на пластину кованого серебра. Начался прилив, илистая полоса берега сужалась. «В Педредане должны водиться лососи, – подумал я, – лососи, уходящие обратно в море с отливом». Я снова прикоснулся к мечу. Я находился уже рядом с узкой полосой твердой земли, на которой стояли рыбацкие хижины, где ждали часовые. Нога продолжала дрожать. Меня тошнило.
Но слепой Хёд помогал мне. Часовые у кораблей оказались не лучше своих товарищей на лугу, да и о чем им было беспокоиться? Они стояли дальше от холма, они не ждали никаких неприятностей; вообще-то, они были здесь просто потому, что датчане никогда не оставляют свои корабли без присмотра. Почти все часовые разбрелись по хижинам спать, у догорающих костров оставалось лишь несколько человек. Они сидели неподвижно, скорее всего, тоже спали, хотя один ходил вдоль ряда судов.
Я встал.
Я крался в темноте уже на территории датчан, за постами часовых. Развязав плащ, я снял его, стер грязь с кольчуги и, не таясь, пошел к кораблям. Прочавкав сапогами по последним метрам болота, я встал у крайнего корабля, бросил шлем в тень и дождался, пока идущий вдоль берега датчанин обнаружит мое присутствие.
И что же он увидел? Человека в кольчуге, лорда, хозяина корабля, датчанина: я прислонился к носу корабля и уставился на звезды. Сердце тяжело колотилось в груди, нога дергалась, и я подумал, что если этим утром погибну, то хотя бы снова окажусь рядом с Рагнаром, буду вместе с ним в пиршественном зале Валгаллы. Правда, некоторые верили, что, если человек погиб не в бою, он отправляется в Нифльхейм, пронзительно холодный ад северян, где чудовищная богиня Хель бродит в тумане, а отвратительный змей Нидхёгг пожирает на морозе мертвецов; но я был уверен, что все сгоревшие тогда в большом зале отправились в Валгаллу, а не в Нифльхейм. Конечно же, Рагнар должен быть вместе с Одином… И тут я услышал шаги датчанина и улыбнулся ему.
– Холодное утро, – сказал я.
– Точно.
Это был пожилой человек с седой бородой, он явно удивился моему внезапному появлению, но ничего не заподозрил.
– Все тихо, – сказал я, кивнув головой на север, делая вид, будто пришел от часовых со стороны Сэферна.
– Они нас боятся, – отозвался он.
– Так и должно быть. – Я притворно зевнул, оттолкнулся от корабля, сделал пару шагов, словно разминая затекшие ноги, потом сделал вид, будто заметил у кромки воды собственный шлем. – А это еще что?
Часовой клюнул на приманку, вошел в тень корабля и наклонился над шлемом, и тогда я выхватил нож, шагнул к нему и погрузил лезвие в его горло. Я не резал, а просто всадил нож и повернул, одновременно толкнув датчанина вперед, лицом в воду, и держал его там, чтобы он захлебнулся, если не истечет кровью. Все это заняло много времени, больше, чем я ожидал, но убить человека непросто. Он какое-то время отбивался, мне казалось, что шум возни вот-вот привлечет внимание часовых у ближайшего костра, но костер горел шагах в пятидесяти от нас, и волны плескались достаточно громко, чтобы заглушить предсмертные хрипы. Я убил датчанина, и никто об этом не узнал, только боги видели его смерть. Когда его душа отлетела, я выдернул нож, надел шлем и снова прислонился к носу корабля.
Я ждал, пока свет зари окрасит восточный горизонт. Ждал, пока край неба над Англией посереет.
Пора.

* * *

Я подошел к ближайшему костру, возле которого сидели двое.
– Махни мечом раз, – напевал я негромко, – махни мечом два, и три, и четыре, и пять, и убивай опять.
Под такой ритмичный напев датчане обычно гребли, я слышал эти слова на «Летучем змее» бессчетное множество раз.
– Вас скоро сменят, – бодро сообщил я часовым.
Они молча уставились на меня. Они не знали, кто я такой, но, как и у убитого мной человека, у них не возникло никаких подозрений, хоть я и говорил на их языке с английским акцентом. В датских армиях было полно англичан.
– Тихая ночь, – сказал я, нагнулся и выхватил из костра головню, пояснив: – Эгил забыл нож на корабле.
Имя Эгил часто встречалось среди датчан и тоже не вызвало вопросов. Они просто смотрели, как я ухожу, явно решив, что мне требуется факел, чтобы осветить дорогу вдоль ряда кораблей. Я прошел мимо хижин, кивнул троим часовым у следующего костра и зашагал дальше, пока не оказался у середины ряда судов. Тут, негромко насвистывая, словно ничто в мире меня не беспокоило, я поднялся по лесенке, прислоненной к носу, спрыгнул и прошел между рядами скамей. Я был почти уверен, что обнаружу на борту спящих людей, но здесь никого не было, если не считать крыс, скребущихся под днищем.
Я скорчился на дне, подсунув горящую головешку под сложенные весла, но мне показалось – они просто так не займутся, поэтому я достал нож и нарезал щепок с ближайшей скамьи. Когда щепок оказалось достаточно, я бросил их в огонь и увидел, как взметнулось пламя. Нарезал еще лучины, рассыпал по веслам, чтобы дать дорогу огню, и никто не закричал на меня с берега. Любой наблюдавший за мной наверняка бы решил, что я просто осматриваю днище. Огонь был слишком мал, но распространялся. Понимая, что времени у меня мало, я сунул нож в ножны и спрыгнул с борта, нимало не беспокоясь о мече и кольчуге. Очутившись в воде, я побрел на север от кормы к корме, обошел последний корабль и снова оказался в том месте, где на мелких волнах покачивался седобородый труп.
Здесь я остановился и стал ждать.
Огонь, казалось мне, должен уже разгореться. Мне было холодно.
Я все ждал и ждал. Серая полоска на горизонте посветлела, когда вдруг раздался сердитый крик. Выдвинувшись из тени, я увидел датчан, которые бежали к горящему кораблю. Тогда я подошел к оставленному ими костру, взял еще головню и закинул на борт следующего судна. Датчане уже поднимались на горящий корабль шагах в шестидесяти от меня, и никто меня не замечал. Протрубил рог, снова и снова, он пел тревогу, и я знал, что воины Уббы должны уже бежать сюда из своего лагеря в Кантуктоне. Я отнес к кораблям последнюю горящую головню, обжег руку, подсовывая ее под кучу весел, потом снова зашел в реку и спрятался за кораблем.
Рог все трубил. Люди выскакивали из хижин и мчались спасать суда, другие бежали из лагеря на юге – и вот датчане Уббы угодили в силки. Они увидели, что корабли горят, и кинулись их спасать. Они выскочили из лагеря в беспорядке, многие без оружия, думая лишь о том, чтобы сбить пламя, которое металось, отбрасывая на берег мрачные тени.
Я оставался в укрытии, но знал, что Леофрик со своими людьми на подходе и что теперь все решает время. Время и благословение прях, благословение богов. Датчане черпали щитами воду, чтобы заливать огонь, и тут раздался новый крик, и я понял: Леофрика заметили. Точно – его отряд прорвался через ряд часовых, перебив многих по пути, и теперь шагал через болото. Я вышел из-под нависающего носа корабля, увидел, что человек сорок датчан бегут навстречу отряду Леофрика, но тут они заметили, что горит еще один корабль, и их охватила паника: у них за спиной пылал пожар, а перед ними были вражеские воины. Бо́льшая часть датчан все еще находилась далеко от нас, и я понял, что пока боги на нашей стороне.
Я вышел из реки.
Отряд Леофрика выбрался из болота, с грохотом столкнулись первые мечи и копья. У людей Леофрика имелся численный перевес, и команда «Хеахенгеля» расправилась с несколькими датчанами, изрубив их мечами и топорами. Один из англичан обернулся и испугался при виде меня, но я выкрикнул свое имя и подхватил датский щит. Люди Эдора уже были рядом. Я велел им жечь корабли, пока команда «Хеахенгеля» строилась клином на полоске твердой земли. А потом мы пошли вперед. Пошли на армию Уббы, которая только теперь поняла, что на нее напали.
Из хижины выбежала женщина, закричала, увидев нас, и помчалась по берегу туда, где один датчанин орал, пытаясь выстроить клин.
– Эдор! – крикнул я, понимая, что теперь нам нужны и его воины, и Эдор тут же их привел, укрепив наши ряды.
Получился прочный клин на полосе плотного песка – сотня дюжих воинов; но перед нами была целая датская армия, пусть и мечущаяся в беспорядке.
Я посмотрел на Синуит, но не увидел людей Одды. «Они придут, – сказал я себе. – Они непременно придут!»
И тут Леофрик заревел, чтобы мы сомкнули щиты, дерево загремело о дерево, я убрал в ножны Вздох Змея и достал Осиное Жало.
Клин. Ужасное место, как называл его мой отец. Он сражался в семи и в седьмом был убит. Никогда не сражайся с Уббой, предупреждал Равн.
Позади нас, на севере, горели корабли, перед нами метались жаждавшие мести обезумевшие датчане. Жажда мести их и подвела, потому что они не выстроили настоящего клина, а кинулись на нас, как бешеные псы, мечтая нас перебить, уверенные, что перебьют, ведь они же датчане, а мы всего лишь саксы! Мы столкнулись, я увидел человека со шрамом на лице, слюна брызгала у него изо рта, когда он заорал, вызывая меня на бой… И тут ко мне пришло спокойствие битвы. Спазмы в животе прекратились, сухость во рту исчезла, мускулы мои больше не дрожали, осталось только волшебное спокойствие боя. Я был счастлив.
И еще я устал. Я не спал всю ночь, промок насквозь, мне было холодно, но я вдруг ощутил, что непобедим. Чудесная вещь – спокойствие в бою. Все волнение уходит, страх улетает в небытие, и все вокруг становится прозрачным, словно бесценный кристалл.
У моего врага не оставалось шансов, потому что он был таким медлительным. Я отвел щит влево, принимая на него копье человека со шрамом, выставил перед собой Осиное Жало, и датчанин наткнулся на него. Я ощутил толчок, когда кончик лезвия проткнул мышцы его живота; повернул клинок, потащил вверх, разрезая кожу доспеха, кожу врага, его мышцы и внутренности, и кровь показалась горячей моим озябшим рукам. Он закричал, обдавая меня перегаром, а я опрокинул его на спину тяжелым умбоном щита, наступил на врага и проткнул горло Осиным Жалом. Второй датчанин уже был справа от меня, опуская топор на щит моего соседа. Этого врага оказалось легко убить – укол в горло, и мы двинулись вперед.
Женщина с распущенными волосами кинулась на меня с копьем, я грубо отпихнул ее и ударил в лицо окованным краем щита. Она с криком упала в догорающий костер, распущенные волосы вспыхнули, как трут.
Команда «Хеахенгеля» была рядом, Леофрик ревел, чтобы они убивали, и убивали быстро. У нас имелся шанс перебить тех датчан, которые так бестолково кинулись на нас и не выстроились клином. Дело было за топором и мечом, мясницкая работа хорошего железа. Погибло уже больше тридцати датчан, семь кораблей горело, пламя распространялось ошеломляюще быстро.
– Клин! – услышал я крик, донесшийся со стороны датчан.
Уже рассвело, солнце выкатилось из-за горизонта. От кораблей пыхало жаром. В дыму словно парила драконья голова, ее золотистые глаза сверкали. Чайки кричали над водой. Между кораблями, завывая, металась собака. Упала мачта, выбросив в серебристый воздух сноп искр, и тут я увидел, что датчане выстроились клином, готовые нас убить, а еще увидел знамя с вороном, треугольный кусок ткани, означавший: Убба здесь и идет, чтобы нас прикончить.
– Клин! – закричал я, впервые в жизни отдавая этот приказ. – Клин!
Мы растянулись по берегу, и теперь настало время сплотить ряды. Клин на клин. Перед нами стояла сотня датчан, они пришли нас уничтожить. Я ударил Осиным Жалом по железному краю щита.
– Они пришли за своей смертью! – выкрикнул я. – Пустим им кровь! Насадим на мечи!
Мои люди приободрились. Изначально нас было сто крепких воинов, и, хотя мы уже потеряли дюжину человек, все уцелевшие не пали духом, пусть врагов и было раз в шесть больше. Леофрик затянул боевую песнь Хегга, песнь английских гребцов, ритмичную и грубую, в которой говорилось о том, как наши предки завоевывали Британию. А вот теперь мы снова бились за нашу землю. У меня за спиной одинокий голос бормотал молитву, я обернулся и увидел отца Виллибальда с копьем в руке. Я засмеялся при виде его упрямства.
Смеяться в бою. Этому научил меня Рагнар – получать от сражения радость. Радость утра, ведь солнце уже появилось на востоке, залило светом небеса, прогнало тьму за западный край мира. Я колотил Осиным Жалом по щиту, чтобы заглушить крики датчан; я знал, что битва будет жаркой, что нам надо продержаться, пока подойдет Одда, но был уверен, что Леофрик будет стоять насмерть справа, где, без сомнения, и попытаются прорваться датчане, обойдя нас по болоту. Слева мы были защищены судами, а вот справа враги смогут прорваться, если мы дрогнем.
– Щиты! – проревел я – и мы сплотили щиты.
Датчане подходили, я знал: они не станут медлить. Нас было слишком мало, чтобы они заколебались; им не придется набираться храбрости перед битвой, и они просто пойдут в атаку.
И они пошли. Плотный строй, щит к щиту; утреннее солнце играло на лезвиях топоров, мечей и наконечниках копий.
Копья и метательные топоры первыми пошли в ход, но мы в переднем ряду присели за щитами, второй ряд прикрывал нас щитами сверху, и копья и топоры тяжко ударили в дерево, воткнулись, не причинив вреда. Тут я услышал дикий боевой клич датчан, в последний раз ощутил укол страха – и вот они очутились здесь.
Загрохотали, ударяясь друг о друга, щиты; мой ударил меня в грудь. Яростный крик, копье просвистело у меня между лодыжек, Осиное Жало ткнуло вперед и ударило в щит, крик слева, топор пролетел над моей головой. Я присел, снова выбросил вперед руку с мечом, снова наткнулся на щит, сам ударил щитом, высвободил клинок, наступил на копье, нацелил Осиное Жало в бородатое лицо; человек отпрянул, кровь лилась ему в рот из разрезанной щеки. Я отступил на полшага и снова нанес удар, меч сверкнул над моим шлемом и плашмя попал по плечу. Какой-то датчанин с силой отпихивал меня назад; я был в первом ряду, и вокруг датчане вопили, пихали, ударяли.
Клин, дрогнувший первым, первым и умрет!
Я знал, что Леофрика сейчас изо всех сил теснят справа, но у меня не было времени обернуться и ему помочь.
Человек с разрезанной щекой замахнулся коротким топором, собираясь разбить мой щит в щепы, но я неожиданно опустил щит и снова нацелил Осиное Жало ему в лицо. Лезвие скользнуло по его скуле, хлынула кровь, я ударил по его щиту своим, и датчанин отшатнулся назад, но его толкнули стоявшие за его спиной, и на этот раз Осиное Жало угодило ему в горло. Пузырящаяся кровь хлестала из распоротой гортани; бородач упал на колени, а человек, стоявший за ним, метнул копье, которое воткнулось в мой щит и застряло. Датчане все напирали, но их же погибшие мешали им пройти. Метнувший копье споткнулся о покойника, и мой сосед справа ударил замешкавшегося в голову краем щита, а я пнул датчанина в лицо ногой и полоснул Осиным Жалом. Другой противник выдернул копье из моего щита, замахнулся, но его зарубил мой сосед слева.
Все больше датчан наседало, мы отступали, наши ряды прогибались, потому что датчане отжимали наш правый фланг со стороны болота, но Леофрик удерживал врагов до тех пор, пока мы не развернулись спинами к горящим кораблям. Я ощутил исходящий от судов жар и подумал, что здесь мы и умрем, – умрем с мечами в руках и с жаром огня за спиной.
Яростно обрушившись на рыжебородого датчанина, я попытался разбить его щит, в то время как Ида справа от меня упал на землю, его кишки выползали через разрез в кожаном доспехе. Датчанин надвинулся на меня сбоку, я ткнул Осиным Жалом ему в лицо, присел, приняв его топор на ломающийся щит, крикнул англичанину сзади, чтобы тот закрыл брешь в строю, и ударил Жалом датчанина с топором по ногам, проткнув ему лодыжку; чье-то копье тут же вонзилось ему в висок. Я с громким воплем кинулся на наседающих датчан, но места для драки не было, ворчащая масса людей рубила, колола, умирала, истекала кровью – и тут появился Одда.
Олдермен ждал, пока датчане столпятся на берегу, ждал, пока они начнут давить друг друга в стремлении до нас добраться, и только тогда вывел армию с холма Синуита. Англичане явились как гром среди ясного неба, с мечами, топорами, серпами и копьями.
Когда враги увидели их, раздались тревожные крики, и почти сразу я ощутил, что меня уже не давят так, как раньше: датчане разворачивались навстречу новой угрозе. Я ткнул Осиным Жалом кому-то в плечо, клинок вошел глубоко, наткнувшись на кость, но человек вывернулся, вырывая короткий меч у меня из рук. Я выхватил Вздох Змея, крича своим воинам, чтобы они лупили негодяев.
– Это наш день! – орал я. – Один дарует нам победу!
Теперь – вперед! Вперед, в общую свалку. Бойтесь людей, обожающих битву. Равн говорил, что лишь один человек из трех или даже четырех – настоящий воин, остальные дерутся неохотно, но я выяснил, что лишь один из двадцати любит биться. Такие люди наиболее опасны как самые умелые, это они отделяют души от тел, и их надо бояться. Я был из таких и в тот день у реки, когда прилив смывал кровь под пылающими кораблями, позволил Вздоху Змея спеть свою песню смерти. Я запомнил из этой битвы немного, только ярость, вдохновение и смерть. Подобные моменты воспевают скальды: вершина сражения, с которой движешься к победе… И смелость покинула датчан. Они-то думали, что побеждают, думали, что загнали нас в ловушку, под горящие корабли, думали, что вот-вот отправят наши души в загробный мир, и вдруг на них ураганом накинулся фирд Дефнаскира.
– Вперед! – орал я.
– Уэссекс! – ревел Леофрик. – Уэссекс!
Он рубил топором, валя на землю датчан, уводя команду «Хеахенгеля» от кораблей.
Датчане отступали, пытаясь от нас спастись, и теперь мы выбирали себе жертвы.
Вздох Змея был безжалостным в тот день. Удар щитом, чтобы лишить врага равновесия, выпад клинком вперед и вниз, укол в горло – и к следующему врагу. Я загнал одного кричащего датчанина в тлеющие останки лагерного костра и убил его. Некоторые кинулись к уцелевшим кораблям, спуская их на воду, но Убба все еще не сдавался, он громогласно велел своим воинам построить новый клин и защищать корабли. Сила Уббы была так велика, а гнев так могуч, что новый клин построился.
Мы жестоко ударили в него, рубили мечами, топорами, метали копья, и снова вокруг не осталось свободного места, только толкающаяся, стонущая, дурно пахнущая толпа. Но на этот раз отступали датчане – шаг за шагом, – а присоединившиеся к нам люди Одды окружили врагов и теперь били по ним железом.
Но Убба держался, не давал своим рядам распасться, заставлял их оставаться под знаменем с вороном, и каждую лишнюю минуту, которую он сдерживал нас, очередной корабль отчаливал от берега. Все, чего теперь хотели датчане, – это спасти людей и корабли, дать возможность уйти хотя бы части армии, избавиться от напора щита и меча. Шесть датских кораблей уже выгребали в море Сэферн, остальные воины только грузились; я крикнул своим, что надо прорваться и перебить их, но места не было, только скользкая от крови земля и клинки, ударяющие по щитам. Мои воины напирали на клин врага, раненые выбирались из задних рядов…
И тут, с неистовым ревом, на нас обрушился Убба с огромным боевым топором. Я помнил, как он дрался в битве при Гевэске, когда исчез в гуще врагов только для того, чтобы уничтожать их. Его гигантский топор взметнулся, расчищая место, наши ряды отшатнулись, и датчане хлынули вслед за Уббой, который, кажется, вознамерился выиграть битву один, навеки оставив свое имя в северных легендах. Его охватило безумие битвы, все руны были забыты – Убба Лотброксон творил легенду о себе. Вот англичанин упал, сраженный его топором, Убба заревел, датчане шагнули за ним; теперь они угрожали прорвать наши ряды. Я пробился назад, туда, где стоял Убба, и окликнул его по имени, называя сыном козла и дерьмом. Он развернулся, дико сверкая глазами, и увидел меня.
– Ты, щенок! – прорычал он.
Люди передо мной отскочили, когда он сделал шаг вперед: его кольчуга была в крови, половина щита исчезла, на шлеме виднелись зазубрины, а лезвие топора покраснело.
– Вчера я видел, как упал ворон, – сказал я.
– Ты врешь, щенок!
Его топор описал дугу, я принял удар на щит, и мне показалось, что меня боднул бык. Он выдернул топор, а вместе с ним кусок дерева, теперь мой щит пропускал дневной свет.
– Ворон упал с неба! – повторил я.
– Ты – шлюхино отродье! – отозвался он, и его топор снова взметнулся, и снова я принял его на щит, после чего отступил назад. Дыра в щите стала больше.
– И, падая, ворон кричал твое имя.
– Английское дерьмо! – заорал он и взмахнул топором в третий раз.
Теперь я сделал шаг назад и попытался ударить его Вздохом Змея по руке с топором, но он был быстр, как змея, и вовремя отпрянул.
– Равн говорил, что я убью тебя, – сказал я. – Он предсказал это. Он заснул у ямы Одина, в крови, и видел, как упало знамя с вороном.
– Врешь! – крикнул он и пошел на меня, собираясь сбить на землю весом и грубой силой, но я встретил его щитом к щиту и выдержал натиск. Потом я взмахнул Вздохом Змея, но меч скользнул по шлему Уббы, и я отскочил за миг до того, как топор просвистел там, где только что были мои ноги. В следующий миг я кинулся вперед, попав ему точно в грудь концом меча, но в моем ударе не было силы, и кольчуга спасла его. Убба махнул топором снизу вверх, собираясь распороть меня от паха до шеи, но мой разбитый щит остановил топор. Мы оба отступили назад.
– Три брата, и только один уцелел, – проговорил я. – Передай от меня привет Ивару и Хальфдану. Скажи, что тебя послал к ним Утред Рагнарсон.
– Недоносок! – бросил он, снова шагнув вперед и занося топор в мощном боковом ударе, который должен был пробить мне грудь.
Но я был охвачен спокойствием битвы, страх ушел, вместо него осталась лишь радость. Я подставил щит под топор, ощутил, как тяжелое лезвие вошло в обломки дерева, и выпустил их – искореженная металлическая окантовка с кусками деревяшек осталась висеть на топоре Уббы… И тут я ударил его. Раз и другой. Я держал Вздох Змея двумя руками и бил изо всех сил, обретенных за долгие дни работы на веслах «Хеахенгеля». Я отшвырнул его назад, расколол его щит. Убба поднял топор, на котором так и висели остатки моего щита, – и тут поскользнулся, наступив на склизкие кишки трупа. Его левая нога поехала в сторону, и, пока он пытался восстановить равновесие, я ткнул перед собой Вздохом Змея, и клинок пронзил кольчугу над сгибом локтя. Его рука с топором упала, силы оставили его. Вздох Змея рубанул его по губам. Я что-то кричал, на бороде Уббы была кровь, и он знал, знал, что умрет, знал, что увидит своих братьев в пиршественном зале. Но он не сдавался. Он видел приближение смерти, но боролся с ней, пытаясь снова ударить меня щитом, однако я был слишком быстр и полон вдохновения. Следующий удар пришелся Уббе в шею, он покачнулся, кровь лилась ему на плечо, просачивалась между звеньями кольчуги, а он глядел на меня, пытаясь встать прямо.
– Дождись меня в Валгалле, господин, – сказал я.
Он упал на колени, все еще глядя на меня. Попытался заговорить, но не смог, и я нанес ему последний удар.
– Прикончим их! – закричал олдермен Одда.
Все, кто видел наш с Уббой поединок, победно завопили и бросились на врага. Датчане в панике пытались добраться до своих кораблей, некоторые побросали оружие, а самые умные лежали плашмя, притворяясь мертвыми, и люди с серпами убивали людей с мечами. Женщины из Синуита были теперь в лагере датчан, убивая и грабя.
Я встал на колени рядом с Уббой и сжал его обмякшие пальцы на рукоятке боевого топора.
– Ступай в Валгаллу, лорд, – сказал я.
Он еще не умер, но умирал. Мой последний удар пронзил его шею, по его телу прошла сильная дрожь, из глотки вырвался хрип, а я держал его руку на топоре, пока Убба не умер.
Отчалила еще дюжина кораблей, полных датчан, но остальной флот Уббы был у нас в руках. Несколько врагов бежали в лес, где их перебили, а остальные были либо мертвы, либо взяты в плен. Знамя с вороном захватили люди Одды. В тот день мы победили, и отец Виллибальд с обагренным кровью копьем танцевал от счастья.
Мы получили лошадей, золото, серебро, пленных, женщин, корабли, оружие и доспехи. Я сражался в клине.
Олдермен Одда был ранен: топор пробил его шлем и задел голову. Он был еще жив, но глаза и кожа его побелели, дыхание сделалось прерывистым, голова была в крови. Священники молились за него в одном из деревенских домов. Я пришел туда, чтобы его увидеть, но он не заметил меня; олдермен уже не мог говорить и, может быть, ничего больше не слышал. Отогнав в сторону пару священников, я опустился на колени рядом с его постелью и благодарил за то, что он дрался с датчанами. Его сын, целый и невредимый, в доспехах, не пострадавших в бою, смотрел на меня из дальнего темного угла комнаты.
Наконец я отошел от постели его отца. Спина моя болела, руки горели от усталости.
– Я еду в Кридиантон, – сообщил я молодому Одде.
Тот пожал плечами, словно ему было все равно, куда я направляюсь. Пригнувшись, я шагнул в низкую дверь, за которой меня ждал Леофрик.
– Не езди в Кридиантон, – сказал он.
– Там моя жена. Там мой сын.
– Но Альфред в Эксанкестере.
– И что же?
– А то, что доставивший весть о битве в Эксанкестер получит награду.
– Так поезжай сам.
Датские пленники хотели похоронить Уббу, но Одда Младший приказал расчленить его тело и бросить птицам и зверям. Это еще не успели сделать, хотя отличный боевой топор, который я вложил в руку умирающего воина, исчез. Я расстроился, потому что сам хотел его забрать. А еще я хотел отдать Уббе последние почести, поэтому позволил датчанам вырыть могилу. Одда Младший не стал мне перечить и разрешил датчанам похоронить вождя, насыпав курган над телом, и Убба отправился пировать с братьями.
Когда все было сделано, я поехал на юг с двумя десятками своих воинов, на конях, отнятых у датчан.
Я ехал к своей семье.

* * *

Сейчас, спустя много лет после битвы у Синуита, у меня есть арфист – старый валлиец, слепой, но очень талантливый, который часто поет песни своих предков. Он любит петь об Артуре и Гвиневер, о том, как Артур убивал англичан, хотя и старается, чтобы эти песни не дошли до моих ушей. Мне он поет хвалы, расписывая мои боевые подвиги льстивыми словами придворных поэтов, называя меня Утредом Могучим Мечом, Утредом Смертоносным и Утредом Благословенным. Иногда я замечаю, как слепой старик улыбается, пока его руки трогают струны, и его скептицизм понятен мне больше, чем жалкое лизоблюдство поэтов.
Но в году 877-м у меня не было придворных поэтов, не было арфиста. Я был молодым человеком, вышедшим из клина изумленным и ошеломленным. От меня несло кровью, когда мы двигались на юг, но отчего-то, проезжая по холмам и лесам Дефнаскира, я думал об арфе.
У каждого лорда в большом зале имеется арфа. Ребенком, до встречи с Рагнаром, я иногда садился рядом с арфой в беббанбургском зале и дивился тому, как струны могут играть сами по себе. Стоит тронуть одну струну, остальные задрожат и тихонько запоют.
– Не знаешь, чем заняться, парень? – сердито спросил отец, как-то раз увидев меня перед арфой.
Наверное, я и впрямь не знал, но весенним днем 877 года вспомнил арфу из своего детства – как дрожали все ее струны, если тронуть одну. Конечно, получалась не музыка, а просто шум, еле слышный шум, но после битвы в долине Педредана мне казалось, что моя жизнь сплетена из струн, и если тронуть одну, остальные, хоть и не связанные с ней, тоже задрожат. Я думал о Рагнаре Младшем: жив ли он? Жив ли Кьяртан, убийца его отца, а если умер, то как? Мысли о Рагнаре потянули за собой воспоминание о Бриде, а вслед за ней передо мной возник образ Милдрит, и тогда мне на ум пришел Альфред и его противная жена Эльсвит. Все эти люди были частью моей жизни, струнами, натянутыми на раму по имени Утред, и влияли друг на друга, и все вместе исполняли музыку моей жизни.
«Ненормальный, – сказал я себе. – Жизнь – это просто жизнь. Мы живем, мы умираем, мы отправляемся в Валгаллу. Нет никакой музыки, просто случай. Судьба неумолима».
– О чем ты думаешь? – спросил Леофрик. Мы ехали через долину, розовую от цветов.
– Мне казалось, ты собирался в Эксанкестер, – заметил я.
– Да, но сначала заеду в Кридиантон, а потом провожу тебя в Эксанкестер. Так о чем ты думал? Ты помрачнел, как священник.
– Я думал об арфе.
– Об арфе! – Он захохотал. – У тебя в голове полно чепухи.
– Тронь арфу, и получишь только шум, но заиграй на ней, и будет музыка.
– Святой Боже! – Он встревоженно посмотрел на меня. – Да ты такой же, как Альфред. Слишком много думаешь!
Леофрик был прав. Альфред был одержим порядком, одержим идеей превратить хаос жизни в нечто такое, чем можно будет управлять. Он делал это с помощью церкви и закона, что почти одно и то же, я же хотел увидеть в жизни упорядоченный узор. В конце концов я его увидел, и узор этот не имел никакого отношения к богам, только к людям. К людям, которых мы любим. Мой арфист правильно усмехается, распевая, будто я Утред, Дающий Дары, Утред Мститель или Утред, Оставляющий Вдов. Он стар и знает то же, что знаю я: что я просто Утред Одинокий. Все мы одиноки, все мы ищем руку, которая направит нас во тьме. Дело не арфе, а в руке, которая на ней играет.
– У тебя голова заболит, – сказал Леофрик, – если будешь столько думать.
– Эрслинг, – закончил я за него.

* * *

С Милдрит было все в порядке. Ее никто не изнасиловал. Она зарыдала, увидев меня, а я подхватил ее на руки, удивляясь, что так сильно ее люблю. Она сказала, что считала меня мертвым, что молилась своему богу о моем спасении, а потом привела меня в комнату, где лежал в пеленках сын. В первый раз я увидел Утреда, сына Утреда, и молился, чтобы в один прекрасный день он сделался законным и единственным наследником земель, по границе обозначенных камнями и рвами, дубами и ясенем, болотом и морем. Я все еще хозяин этих земель, за которые заплачено кровью моих предков, и отберу свои владения у человека, их укравшего, и отдам сыновьям. Потому что я Утред, ярл Утред, Утред Беббанбургский, и судьба правит всем.

Историческая справка

Альфред, как известно, единственный монарх в истории Англии, удостоенный чести называться Великим, и этот роман (как и последующие) – попытка показать, почему именно ему достался такой титул. Не хочу предвосхищать романы, но, в общем, именно благодаря Альфреду Уэссекс и, соответственно, английское общество были спасены от датского завоевания. Сын короля Эдвард, его дочь Этельфлэд и внук Этельстан завершили то, что начал создавать Альфред, – политическое объединение, именуемое Инглаланд. Главным героем всех романов является Утред.
Но все упирается в Альфреда, который действительно был очень религиозным и очень больным человеком. Согласно последним исследованиям, он страдал болезнью Крона, проявляющейся резкими спазмами в животе, и от хронического геморроя – эти детали можно почерпнуть в книге человека, хорошо знакомого с Альфредом, епископа Ассера, появившегося в жизни короля вскоре после описанных в романе событий. Постоянно ведутся споры, действительно ли епископ Ассер составил жизнеописание Альфреда, или это более поздняя подделка, созданная спустя несколько веков после смерти короля. Сам я не обладаю достаточными познаниями, чтобы рассудить спор ученых мужей, но даже если это подделка, в ней содержится изрядная доля правды, и кто бы ни был ее автором, он должен был обладать обширными знаниями об Альфреде. Ясно, что автор хотел представить Альфреда в наилучшем свете – воином, ученым и христианином, но не стал и стыдливо скрывать грехи юности своего героя. Он пишет, что король «был не в силах отказаться от плотских утех, пока Господь в своей щедрости не наслал на него болезнь, помогающую противиться искушениям». Был ли у Альфреда и впрямь незаконнорожденный сын Осферт – спорный вопрос, хотя такое вполне возможно.
Самое серьезное испытание, выпавшее на долю Альфреда, – это завоевание Англии датчанами. Некоторых читателей, возможно, разочарует, что в романе датчане именуются северянами или язычниками, но редко называются викингами. Здесь я следую традиции ранних английских авторов, страдавших от набегов датчан и редко использовавших слово «викинг», которое относится скорее к роду деятельности, а не к народу или племени. «Викинговать» означало «отправляться в набег», а датчане, в девятом веке сражавшиеся с англичанами, хоть и являлись, без сомнения, участниками набега, но прежде всего были захватчиками и оккупантами. С ними связано множество преданий, главные из которых – рогатые шлемы, берсерки и отвратительный вид казни, именуемой «летящий орел», когда ребра жертвы вскрывали, разрывая в стороны и выставляя напоказ легкие и сердце. Видимо, это более поздние легенды, как и берсерки, яростные обнаженные воины, атакующие врага в припадке безумного бешенства. Без сомнения, они были безумными и яростными, но не существует свидетельств, что эти нудисты-психопаты регулярно появлялись на полях сражений. То же касается рогатых шлемов: современники викингов ни разу не видели их. Воины-викинги обладали достаточным здравым смыслом, чтобы не помещать на шлем пару протуберанцев, дающих противнику возможность запросто сбить шлем с головы. Конечно, жаль отказываться в сочинении от живописного рогатого шлема, но, увы, его никогда не существовало.
Уничтожение датчанами церквей подробно описано в хрониках. Завоеватели не были христианами и не видели причин щадить церкви и монастыри, тем более что там накапливались немалые богатства. Но был ли проведен рейд по северным монастырям – спорный вопрос. Источник, повествующий о таком рейде, относится к более позднему времени – это хроника тринадцатого века, составленная Роджером из Вендовера. Однако множество епископатов и монастырей, бесспорно, прекратили свое существование в период датского завоевания, которое было не просто масштабным набегом. Нет, то была хорошо спланированная попытка искоренить английский общественный строй и заменить датским укладом.
Ивар Бескостный, Убба, Хальфдан, Гутрум, все перечисленные короли, а также племянник Альфреда Этельвольд, олдермен Одда и прочие олдермены, чьи имена начинаются на «Э» или «Аэ» (звук, обозначаемый утраченной английской лигатурой æ), существовали на самом деле. Если уж на то пошло, имя «Альфред» тоже должно писаться как «Аэльфред», но я предпочел оставить его таким, каким оно пишется сегодня. Нет точных сведений о том, как погиб король Восточной Англии Эдмунд, хотя известно, что он был убит датчанами. По одной из версий, будущий святой в самом деле был утыкан стрелами, словно святой Себастьян. Рагнар и Утред – персонажи выдуманные, хотя семейство, главу которого звали Утредом, когда-то владело Беббанбургом (ныне Бамбургский замок); правда, позже, в англосаксонский период. Поскольку это мои далекие предки, я позволил себе даровать им это волшебное место несколько раньше, чем записано в хрониках. Большинство событий романа происходило на самом деле: завоевание Йорка, осада Ноттингема и завоевание четырех королевств зафиксированы в «Англосаксонской хронике» или в «Жизнеописании короля Альфреда», составленном епископом Ассером. Эти труды являются основными источниками информации по указанному периоду.
Я пользовался обоими источниками, а также множеством второстепенных трудов. Жизнь Альфреда поразительно хорошо задокументирована для того периода, некоторые из документов написаны его собственной рукой, но все равно, как говорит профессор Джеймс Кэмбелл в своем эссе о жизни короля: «Стрелы интуиции возносятся в воздух с помощью оперения предположений». Я возносился так бесчисленное множество раз, как и полагается автору исторических романов, но все-таки, насколько возможно, опирался на реальные события. Осада Гутрумом Уорегема, обмен заложниками и захват Эксетера на самом деле имели место, как и гибель большей части флота Гутрума в ужасающем шторме на Дурлстонском мысе у Сванажа. Единственное значительное изменение, которое я внес, – это ускорил смерть Уббы на год, чтобы в следующем романе Утред был волен оказаться где угодно. Под впечатлением аргументов Джона Педди в его труде «Альфред, король воинов» я переместил действие в Каннигтон в Сомерсете с традиционно упоминаемого мыса Каунтсбери на северной оконечности Девоншира.
Альфред был королем, который уберег саму идею Англии, а его сын, его дочь и внук сделали эту идею зримой. Во времена огромной опасности, когда все английские королевства оказались на волосок от гибели, король сумел создать оплот, позволивший англосаксонской культуре выжить. И на этом его достижения не закончились, его настоящая история еще впереди, а значит, Утред снова отправится в поход.